— Там обозники из Любшичей пришли. А с ними знахарка. Травы привезла на продажу. Сходи, может, глянь, есть там что годное или нет."
"Обережник посмотрел на Русту единственным глазом и спросил сухо:
— А тебе или зенки замазали?
— Да там… в обозе вдовушка занемогла, — рыжий растянул губы в глумливой улыбке, — сговорились посмотреть ее недуг.
Ихтор пожал плечами:
— Ну, так смотри. Вон, в Северную башню тащи ее. Там сундук внизу, на нем только ленивый недуги не смотрел. А допрежь…
Он хотел продолжить, сказать, что допрежь пойдет Руста и перетрясет все те охапки разнотравья, что им привезли, но осекся… Потому что мельком увидел в окно, как отразился солнечный луч от знакомой огненной макушки, как сверкнула в толпе рыжая коса…
— Вернусь через треть оборота, чтоб духу вашего тут не было, — бросил Ихтор через плечо и поспешил прочь из коморки, оставляя собеседника недоумевать.
Когда целитель вышел на крыльцо Башни и принялся вертеть головой в надежде отыскать взглядом ту, ради которой плюнул на Русту с его бесстыжестью, из толпы вынырнул злой, будто сыч, Койра.
Старик шагал, прижав к груди кошель с деньгами, тревожно озирался и вообще был похож на боязливую бабу, которая опасается татей-лихоимцев.
— Очумели! Как есть очумели, клятые! — пожаловался ларник, едва не плача. — Серебрушку за мешок проса!
— Жить-то на что-то надо, — Ихтор не отрывал внимательного взгляда от мелькающих голов. — А с Цитадели не убудет.
— Не убудет?! — старый крефф заковылял вверх по каменным ступенькам.
— Чай вас наперечет теперь! Откуда денег взять? По миру скоро все пойдем, как бродяги перехожие!
— Ну, а коли нас наперечет, так, значит, едоков меньше… — заметил лекарь, не проявляя никакого сострадания к горю скупердяя.
— Я за такие деньги покупать ничего не буду! — обиделся на мужиков Койра и насупился, сведя косматые брови на переносице. — В прошлом годе за четвертушку брал. Совсем стыд потеряли.
— Да ладно тебе, — Ихтор потер обезображенную щеку.
— Им за защиту еще платить, а лето, вон, какое засушливое. Радуйся, что хоть это привезли.
— По миру пойдем! — снова завел прежнюю песню старик, но обережник, не вслушиваясь более в его причитания, спустился на двор, внимательно оглядывая приезжих.
— У, разорались… Орут и орут, как будто Встрешник их за бока дерет… — послышалось рядом сварливое бухтенье — то Нурлиса, переваливаясь на кривых ногах, шла в свою коморку, неся в каждой руке по полену.
