И припомнилось, как из раны текла кровь и капала в горшок вместе с Силой, которую лил обережник. Тут же молнией пронзило — неужто?
А и хуже-то не будет!
На следующий день мальцы с матерью и две девушки — их соседки — будто бы стали еще лучше. Несколько молодых парней прекратили метаться в бреду. Уже не так полыхали в жару и остальные, кого Ивор напоил отваром, да и новые гнойники у них не появлялись.
Лишь теперь обережник почувствовал, какой груз свалился, наконец, с плеч. Хоть кого-то спасет!
Наутро, взяв холщовый мешок и легкий топорик, мужчина отправился в лес.
Сил не было, зато душа пела. Трав оставалось немного, но можно бросить в отвар побольше коры.
В лесу колдун без жалости обдирал старые дубы и думал — наварит питья, припарок, не будет людей мазать, сил нет, обернет в сырые простыни… Должно помочь.
Что ж как из Цитадели долго не едут? Почитай, вторая седмица уже пошла. Хотя… как тут поторопишься при такой-то погоде.
***
Сила утекала из него, словно вода из решета.
Руки ноги тряслись.
А мешок с корой тянул к земле, словно набит был камнями. Обережник брел к Вадимичам. Тын маячил за деревьями, но Ивор плутал и все никак не мог к нему выйти. Голова кружилась. Мужчина видел лунки своих следов, видел впереди деревенский частокол и закрытые ворота…
Холодная морось сыпалась с неба на пылающее лицо. Зудело под одеждой немытое тело, и Ивор знал: если заголится, увидит, как ползут по коже красные пятна. Лихорадка накатывала медленно, однако глупо обманываться — злая хворобь взялась и за Осененного.
Ей всё едино и все равны.
Он снова побрел вперед — напролом через мокрые кусты. Запутался ногами в ветках, чуть не упал, но теперь крыши Вадимичских изб вдруг замаячили справа. Да что же за напасть? Как леший водит!
И тут слабая догадка вспыхнула в голове.
Нет-нет-нет!..
Ивор бухнулся на колени, приложил скрюченные пальцы к прибитому дождями, оледеневшему ввечеру снежному насту, отпустил Дар, и сияющая дорожка метнулась от пальцев по корке осевших сугробов, растеклась в стороны, заключая деревеньку в защиту обережного круга.
Нет…
Уставший, обессиленный мужчина скорчился на мокром снегу и рассмеялся. Вот и пришла подмога.
Сунулся было разомкнуть черту, дивясь зачем неизвестный ему насельник сотворил ее здесь — в безлюдье таком — и онемел. Заклинание затворило живых, как мертвых, держало в ловушке.
Нет!
— Эге-э-эй! Друже! Тут я!!!
Тихо. В сыром лесу звук глохнет. Да и нет у Ивора мочи кричать зычно.
