— Дак он же меня и слушать не станет…
Перед глазами стали роскошные хоромы городского головы, к которым и подступиться-то было боязно. Да еще в вихрастой голове Яськи не укладывалось, что почтенный Хлюд — самый богатый купец Елашира — к кому-то явится по приказу, будто холоп.
— Как же я такое самому посаднику скажу?!
Но наузник не разделял его робости, лишь усмехнулся и ответил:
— Ртом.
В ответ Яська испугано икнул и в душе взмолился Хранителям, чтобы сын Строка побыстрее отбыл восвояси — в Крепость или еще куда, подальше отсюда только.
В умишке же шевелилась тревожная мысль: ""Такой прирежет и рука не дрогнет. А потом еще и поднимет"". И мальчишке блазнилось, будто бы въяве он чувствовал страшную силу, которая волнами расходилась от этого молодого высокого мужчины. Вот только Тамир даже не заметил, какой жути, сам того не желая, нагнал на паренька, и продолжил говорить:
— Завтра, едва от старосты вернешься, весь дом от крыльца до охолупня отмоешь. И не приведи тебе Хранители хоть вершок пропустить. Удавлю, как кутенка.
Чтобы к вечеру вся изба блестела. Впредь будешь держать все в чистоте, а за отцом моим ходить, как за родным. Одряхлел он, но на закате лет жить будет, как человек, а не как свинья в хлеву. В баню води каждую седмицу. Стирай. Хлебово готовь. Да пока он в разуме, проси, чтобы ремесло свое передал. Я уговорю его. Как помрет — дом и пекарня тебе отойдут. Посаднику скажу завтра. Но заруби на носу: узнаю, что слово худое отцу сказал, обворовал или хоть на оборот кончину его приблизил — живьем в землю зарою.
Обмирающий Яська кивал.
— Понял хоть, что я сказал-то? — беззлобно усмехнулся колдун.
Парнишка распахнул глаза, соображая. До него лишь сейчас стало доходить, что Тамир только что уступил ему — сироте — родовое ремесло, вкупе со всем родительским добром.
— Как же так, господин? Коли мне все достанется, ты-то что наследовать будешь? — залепетал мальчишка.
— Я все, что надо, унаследовал — кровь, плоть их да Дар свой. Остальное мне ну нужно. А необходимое — в переметных сумах уместится.
Если еще вдруг сюда вернусь, думаю, отыщешь мне в доме лавку и куском хлеба не обнесешь. Ну… а обнесешь коли, так и я забуду, что тебе обещал, и сотоварищи мои не вспомнят, — усмехнулся он и, больше не говоря ни слова, отправился в избу спать.
Яська потрусил следом, наступая наузнику на пятки. Первый раз в жизни оказался он ночью вне стен дома, оттого и поджилки тряслись."
"Не-е-ет, о свалившемся на голову богатстве лучше в тепле под одеялом думать.
