Почему же теперь она проводит здесь каждый день по часу, а то и больше? Чем упорнее он отдавался работе, приникал к своим листам, заполняя их рисунками, тем острее чувствовал присутствие Контессины: остановившись у стола Торриджани, она любезничала с этим красавцем и атлетом, исподтишка подглядывая за Микеланджело и воспринимая каждый взмах его карандаша как личную обиду.
Время шло, наступил разгар лета, цветы в Садах увяли от зноя, лужайки выгорели и побурели — и только тогда Микеланджело понял, что он ревнует. Ревнует к Торриджани.
Ревнует к Контессине. Ревнует к ним обоим сразу. Ревнует каждого из них в отдельности.
И тут ему стало страшно.
А теперь она застала его совсем одного, когда в Садах было пусто. Она пришла со своим братом Джованни, толстым, слегка косоглазым подростком, — он был, как догадывался Микеланджело, его же возраста, лет четырнадцати, и уже предназначен в кардиналы; кроме Джованни, вместе с Контессиной явился и ее кузен, побочный сын Джулиано, любимого брата Лоренцо, который был заколот в Соборе заговорщиками из семейства Пацци.
Когда произошло это убийство, Микеланджело было всего три года, но флорентинцы до сих пор рассказывали, как висели казненные заговорщики в проемах окон Синьории.
Первые слова прозвучали неожиданно:
— Buona sera. Добрый вечер.
— Buona sera.
— Микеланджело.
— Контессина.
— Come va? — спросила Контессина.
— Non c'e male. — Ответ звучал кратко, как у сеттиньянского каменотеса.
Микеланджело рубил кусок светлого камня, отделывая его в елочку. Он и не думал прерывать работу.
— Этот камень пахнет.
— Только что сорванными винными ягодами.
— А этот? — Она указала на глыбу мрамора, лежавшую на скамье рядом с ним. — Этот пахнет свежими сливами?"
"— Нет, едва ли сливами. — Он отколол от глыбы кусочек. — Понюхай сама…
Она наморщила нос и засмеялась. Он сел перед мраморной глыбой и начал рубить ее с таким рвением, что осколки брызнули, как дождь.
— Почему ты бьешь так… так яростно? Разве ты не устаешь? Я давно бы выдохлась.
Он знал, что она очень болезненна, знал, что чахотка унесла ее мать и сестру за один прошлый год.
Поэтому-то, говорил Рустичи, Лоренцо так нежен с нею: ей суждена недолгая жизнь.
— Нет, нет, что ты! Когда рубишь камень, то силы не убывает, а только прибавляется. Вот попробуй-ка поруби этот белый мрамор. Увидишь, как он оживет в твоих руках.
— Не в моих, а в твоих руках, Микеланджело. Может, ты закончишь для меня этот узор на светлом камне?
— Да это же всего-навсего простая елочка.
