— Что ж, и хорошо потрудились, отец.
— А теперь… я устал.
— Так отдыхайте! Я притворю двери.
— Микеланьоло?..
— Да, отец?
— …ты позаботишься… о мальчиках… Джовансимоне… Сиджизмондо?
Микеланджело подумал: «Мальчики! Им давно за пятьдесят!» Вслух он сказал:
— Наша семья — это все, что у меня осталось, отец.
— Ты купишь… Лионардо… лавку?
— Как только он подрастет.
— А Чекке… дашь приданое?
— Да, отец.
— Тогда все хорошо. Я старался, чтобы семья была… вместе. У нас дела шли на лад… снова появились деньги… состояние… которое потерял мой отец.
Я прожил жизнь… не напрасно. Пожалуйста, позови священника из церкви Санта Кроче.
Лионардо сбегал за священником. Лодовико скончался тихо, окруженный тремя сыновьями, внуком и внучкой. На щеках у него был такой румянец и лицо казалось таким спокойным, что Микеланджело не верилось, что отец умер.
Теперь, лишившись отца, он почувствовал себя странно одиноко. Всю свою жизнь он прожил без матери, да и отцовской любви, привязанности и понимания он тоже не знал. Но что было теперь об этом думать, — все равно он любил отца, как, на свой суровый тосканский манер, любил его и Лодовико.
Без отца на свете будет пусто, очень пусто. Лодовико причинял ему бесконечные муки, но не вина Лодовико, если только один из пятерых его сыновей умел добыть себе хлеб. Потому-то Лодовико и приходилось заставлять Микеланджело работать так усердно и так тяжело: кому-то надо было заменить остальных четырех, которые не могли внести никаких утешительных цифр в те счетные книги, что лежали на столике, похожем на пирог.
И Микеланджело гордился тем, что он утолил честолюбие отца, что отец скончался с ощущением достигнутого успеха.
В эту ночь он сидел в своей мастерской, с открытыми окнами в сад, писал при свете лампы. Вдруг, в какую-то минуту, и сад, и его комнату заполнили тысячи налетевших маленьких белых мушек — из тех, что называют манной небесной. Они густою сетью вились вокруг лампы и его головы, шелестели крыльями, как птицы. Покружившись, они тут же падали мертвыми, усыпав мастерскую и деревья в саду так, будто только что выпал небольшой мягкий снежок.
Микеланджело смыл толстый слой насекомых с верстака, взял перо и стал писать:
О нет, удел не худший — умереть,Кому дано у Божьего престолаПространный путь свой ясно обозреть.Когда, отторгнув от земного дола,Мне Бог позволит встретиться с тобой,То пусть, страшась Господнего глагола,Утихнет страсть, а чистый разум мойДостоин будет Божьей благодати,Святой любви, назначенной судьбой.
