— Я не хотел тебе сказать ничего обидного, я всерьез спрашивал твоего мнения. Если кто-то смеется, я за других не отвечаю.
Но уши Микеланджело словно бы наглухо заложила горячая сера ярости. Он отвернулся, не слушая, и зашагал прочь, к холмам. Он шагал всю ночь, стараясь умерить свой гнев, подавить чувство униженности, стыда и катастрофы. Пока он не вышел за город, его все время бередило ощущение, что люди бесцеремонно глядят на него, что всюду он натыкается на колющие взгляды.
Блуждая в ночи, он оказался в глухих местах близ Понтассиеве.
На рассвете он уже стоял у слияния рек Сиеве и Арно — отсюда дорога шла в Ареццо и Рим. Он ясно понял теперь: превзойти Леонардо ни в манерах, ни в красоте и изяществе ему никогда не удастся. Но он, Микеланджело, — лучший рисовальщик во всей Италии. Однако если он просто скажет об этом, ему никто не поверит. Необходимо это доказать. А какое же доказательство будет убедительнее, если не фреска — столь же обширная, внушительная фреска, какую пишет Леонардо?
Фреска Леонардо должна была занять правую половину длинной восточной стены Большого зала.
Он, Микеланджело, попросит себе у Содерини левую половину. Его работа предстанет перед зрителем рядом с работой Леонардо как доказательство того, что он способен превзойти Леонардову живопись, победить его в каждой своей фигуре. Любой человек сможет увидеть фрески и судить сам. Тогда-то Флоренция осознает, кто ныне первый ее художник.
Граначчи пытался охладить его пыл.
— Это у тебя болезнь, вроде горячки. Придется нам всерьез подлечить тебя.
— Перестань смеяться.
— Dio mio, я и не думаю смеяться. Но чего ты не выносишь, так это близости Леонардо.
— Ты хочешь сказать: запаха его духов.
— Чепуха. Леонардо не пользуется духами, у него просто такой запах.
Граначчи оглядел руки и ноги друга с запекшимися на них струями пота, его рубашку, почерневшую от кузнечной копоти и сажи.
— Я считаю, что, если бы ты хоть изредка мылся, ты бы не умер от этого.
Схватив тяжелый брус, Микеланджело стал размахивать им над головой, крича:
— Вон из моей мастерской! Сию же минуту вон… ты… предатель.
— Микеланджело, это же не я заговорил о запахе, а ты! И зачем тебе выходить из себя по поводу Леонардовой живописи, когда ты столько лет отдал скульптуре? Забудь его совсем, плюнь!
— Это как шип, вонзившийся мне в ногу.
