— Простак, настоящий простак, — усмехнулся он, намекая на давний разговор, и прибавил еще более язвительно: — А ну-ка распусти свой хвост пошире!
— Хвост?
— Ведь всякий павлин хвастает своим пестрым хвостом.
— О, Рустичи, — оправдывался Микеланджело. — Ну, разве нельзя так нарядиться хотя бы раз?
— Разве нельзя нацепить на себя это ожерелье хотя бы раз? Разве нельзя выпить этого дорогого вина хотя бы раз? Помыкать и распоряжаться этими слугами хотя бы раз? Швырнуть, не считая, эти золотые монеты, хотя бы раз? Поспать с этой красивой девушкой хотя бы раз?
— Все земные искушения в одном страстном куплете.
Сказать по правде, Рустичи, я и сам чувствую, будто я вырядился для карнавала. Но мне хочется поразить свое семейство.
— Vai via, — проворчал Рустичи. — Иди своей дорогой.
На улице показался Торриджани. Он шел покачиваясь, одетый в огненно-красный плащ, на его черном бархатном берете развевались оранжевые перья. Подойдя к Микеланджело, он резко остановился и схватил его за руку.
— Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз.
— Почему же с глазу на глаз? — отступая, спросил Микеланджело. — Разве у нас есть какие-то секреты?
— Раньше у нас всегда было чем поделиться с глазу на глаз. До тех пор, пока ты не перебрался во дворец и не заважничал.
Сомневаться не приходилось: Торриджани был чем-то разозлен. Стараясь его успокоить, Микеланджело говорил тихо и миролюбиво:
— Торриджани, ты ведь тоже живешь во дворце, только в своем собственном.
— Да, но я не пускаюсь на дешевые трюки вроде того, чтобы выбить у фавна зубы и тем войти в милость к Медичи.
— Неужели ты ревнуешь?
— Ревную? Это к какому-то самодовольному юнцу?
— Самодовольному? Что ты хочешь сказать этим?
— А то, что ты понятия не имеешь ни о настоящем счастье, ни о настоящей дружбе.
— Я сейчас чувствую себя гораздо счастливее, чем раньше.
— Уж не потому ли, что каждый день держишь в своих грязных руках уголь и мажешь им какие-то рисунки?
— Но ведь рисунки-то у меня — хорошие! — возразил Микеланджело, все еще не принимая всерьез нападок Торриджани.
Торриджани побагровел:
— Значит, по-твоему, у меня плохие?
— Почему ты всякий разговор сворачиваешь на себя? Ты что, центр вселенной?
— Для самого себя — центр. И для тебя был центр, до тех пор пока тебе, лизоблюду, не вскружили голову.
Микеланджело изумленно взглянул на Торриджани.
— Я никогда не считал, что ты для меня центр вселенной."
"— Выходит, ты обманывал меня.
