Анджело Полициано, жесткие волосы которого, прикрывая грубую кожу щек, тесемками нависали на уши, облизал свою чрезмерно красную, оттопыренную нижнюю губу.
— Дело не только в разложении. Невежество — вот что меня ужасает прежде всего.
Фичино, бледнолицый, с веселыми всепонимающими глазами, с крошечным ртом и носом, громко воскликнул:
— Давно уже не бывало на церковной кафедре во Флоренции истинного ученого! У нас есть только фра Мариано и настоятель Бикьеллини.
— Джироламо Савонарола посвятил наукам долгие годы, — твердо сказал Пико.
— Он знает Платона и Аристотеля, знает и учение церкви.
— Чего же он хочет?
— Очистить церковь.
— И не меньше того? А посредством какой силы?
— Только посредством той, которая внутри него.
— Если бы этот монах стал действовать заодно с нами… — тихо молвил Лоренцо.
— Если только ваша светлость попросит ломбардских братьев отпустить его к нам.
— Я подумаю об этом.
Дело было решено; теперь старейший из присутствующих, Ландино, и самый молодой, Пико, обратили свое внимание на Микеланджело.
Ландино спросил, читал ли он, что говорит Плиний о прославленной греческой статуе «Лаокоон».
— Я ничего не знаю о Плинии.
— Тогда я прочитаю тебе это место.
Ландино взял с полки книгу, быстро ее перелистал и начал читать описание знаменитой статуи во дворце императора Тита. «Эту скульптуру можно считать лучшей из всех произведений искусства, идет ли речь о живописи или ваянии. Вся она высечена из одного куска, — и главная, большая фигура, и фигуры детей, так же как и змей с его удивительными кольцами и изгибами».
Подхватив разговор, Полициано начал пересказывать описание «Венеры Книдской», оставленное Лукианом: по мнению этого писателя, Венера была изображена стоящей перед Парисом, в то время как он награждал ее за ее красоту. Затем в беседу вступил Пико: он заговорил об изваянии на могиле Ксенофонта, выполненном из пентеликопского мрамора.
— Микеланджело, ты должен почитать Павсания в оригинале, — сказал Пико. — Я тебе принесу собственную рукопись.
— Я не умею читать по-гречески, — с чувством неловкости ответил Микеланджело.
— Я научу тебя.
— У меня нет ни малейших способностей к языкам.
— А это не имеет значения, — вмешался Полициано. — Через год ты будешь писать сонеты по-латыни и по-гречески.
«Позвольте мне усомниться», — подумал Микеланджело, но вслух ничего не сказал. Ведь было бы слишком неучтиво, если бы он стал охлаждать пыл своих новых друзей, которые уже спорили, по каким именно книгам лучше его обучать.
