Садимся с Катей на край постели, выпрямив спины, и с замершими сердцами ждем появления родительницы. Тетя Лариса входит в комнату и останавливается в самом центре, сканируя пространство. Ее ноздри раздуваются при глубоком вдохе, взгляд скользит по лицу дочери, а после по моему.
– Света, ты еще здесь? Уже поздно.
– Мам… – жалобно протестует Катя.
– Папа немного задержался, и я ждала, пока он освободится, чтобы меня забрать, – оправдываюсь я бессовестной ложью. – Он звонил три минуты назад, скоро будет здесь.
– Хорошо, – кивает тетя Лариса и недовольно морщится.
– Пахнет сыром. Вы принесли еду в комнату?
Чувствую, как подругу прошибает дрожь, и украдкой смотрю на покачивающиеся от легкого ветра занавески.
– Это с улицы, – быстро отвечаю я. – Кажется, кто-то из соседей сжег сырный попкорн.
– Катя, закрой окно и принеси увлажнитель. Не хватало, чтобы вся квартира провоняла.
– Да, мам, сейчас.
– Сейчас же!
Тетя Лариса круто разворачивается и выходит из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Катя опускает подбородок к груди, и я беру ее за руку, нежно сжимая ладонь.
– Пронесло, – произношу шепотом.
– Почему она не может быть нормальной?
– Потому что нормальные родители – тоже выдумки писателей. Тут никакие эксперименты не нужны.
– Твои нормальные. Даже после развода…
Отнимаю ладонь и встаю, охваченная новой вспышкой тревоги:
– Лучше я пойду. Встретимся завтра в библиотеке.
– Я тебя провожу.
– Выход я и сама найду, а ты лучше займись увлажнителем и перепрячь крекеры. Не хочу, чтобы тебя наказали в начале четверти.
У нас же теперь есть важное дело."
"Тихо закрываю дверь, обтянутую бордовой кожей с ржавыми заклепками, уродливый желтый ключ тонет в тонкой замочной скважине и поворачивается со скрипом. Прислушиваюсь. Гортанный храп, доносящийся из глубины квартиры, заставляет скривиться. До сих пор не могу поверить, что все это действительно происходит. Вздохнув, запихиваю ключ в боковой карман пустого портфеля и шагаю к лестнице. Из открытого окна подъезда сочится утренняя свежесть.
Последние летние деньки почему-то навевают печаль больше, чем обычно.
Спускаюсь по ступеням, отсчитывая от сорока двух до одного, и врываюсь в новый день. Солнечный свет бьет по воспаленным глазам, которые с трудом удалось раскрыть под настойчивое пение будильника. Надеваю темные очки и быстрым шагом выхожу на проспект. Путь к школе через центр длиннее на пятнадцать минут, но веселее. Замечаю белую пыльную иномарку и решаю, что сегодня цвет будет таким.
