Так хочется увидеть его снова счастливым. Вхожу на кухню и открываю навесной шкафчик:
– Я займусь сервировкой.
Тихо бубнит телевизор, рассказывая о последних новостях, звучит глухой стук вилок о дно тарелок. Фирменная паста отца воскрешает в душе утерянный семейный уют, но неловкое молчание все еще давит. Отставляю пустую тарелку и смотрю на взволнованного и скованного отца, взгляд которого мечется от меня к телевизору и обратно.
– Спасибо. Было очень вкусно.
– Пожалуйста, солнышко. Рад, что тебе понравилось.
И вновь пауза, будто трещина, все больше разрастающаяся между нами.
– Лана, прости меня. Я ужасный отец.
И я, возможно, ужасная дочь, но в этот раз лгать ему не стану, даже чтобы успокоить. Ложь вообще коварная штука, она меняет образы и наряды, завораживая красотой и обещая спокойствие, но в самый неподходящий момент… она скидывает красивое платье, показывая свой истинный облик уродливого чудовища, которое упивается болью. Лучше уж правда. Она может держать в руках и нож, и цветы, но зато никогда не прячет их за спиной.
– В последнее время – да. Я тебя не узнаю, пап. Честно, я понимаю, сложный период и все такое, но ты губишь свою жизнь. Я очень хочу помочь тебе, скажи только как.
– Если бы я сам это знал, солнышко. Если бы я знал…
– Может, тебе обратиться к специалисту?
– Все это чушь для выманивания денег.
– Как и твои алкомаркеты.
– Ты права, – горько вздыхает он. – Я так сильно скучаю по ней, что уже не понимаю, как дальше жить, но единственное, что знаю точно, – мне не хотелось бы потерять и тебя.
– Я же твоя дочь, ты не можешь со мной развестись, – печально усмехаюсь я.
– Это радует, – в тон мне отвечает он. – Когда начинаются каникулы?
– Через неделю вообще-то, но я хотела бы уехать завтра. А оценки я потом…
– Солнышко, меня больше волнует твое состояние, а не какие-то там цифры на бумаге. Отвезу, когда скажешь и куда скажешь.
– Спасибо, пап.
В носу щиплет от его трогательной поддержки, и я собираю посуду со стола, чтобы себя занять. Отношу тарелки в раковину и включаю воду.
– Ты была у Кати этой ночью?"
"Морщусь от неприятного скребущего чувства в груди и сжимаю губку сильнее. Мыльная пена стекает по коже и воронкой затягивается в слив, как и мои надежды, что были такими яркими и осязаемыми еще сегодня утром.
– Да, – глухо отвечаю я.
Папа подходит к раковине и протягивает мне полотенце:
– Давай-ка я сам займусь посудой.
– Но…
– Не спорь с отцом! – шутливо выкрикивает он.
Улыбаюсь и отхожу в сторону, вытирая руки.
