Она просто ждала, испытывая спокойную уверенность, что он обязательно ответит, чувствовала какую-то особую важность и ценность того, что именно он ей ответит, расскажет, и как.
– Знаешь, – заговорил Вольский таким же тихим голосом, каким она задавала ему свой вопрос, наполненным искренней, еле уловимой, тонкой исповедальной нотой, – так просто и однозначно не объяснишь. Захват твоей личности небом, он начинается, эм… пожалуй, даже не с момента самого поступления в лётное училище, а с допуска к экзаменам, когда проходишь многоступенчатый и очень жёсткий отбор.
А потом само поступление – как гран-при выиграть. Полная перестройка жизни: казарма, правила, регламент и распорядок. Первый полёт на тренажёре, первый полёт с инструктором и самостоятельный первый полёт – всё это в совокупности шаг за шагом ведёт тебя к небу, влюбляет в него. И традиции, особые ритуалы, они не на пустом месте выросли, они заточены на воспитание и формирование в будущих лётчиках особой гордости и чести, чувства причастности к такому великому делу, к подвигу, взращивают отношение к будущему служению.
Он помолчал, видимо, обдумывая всё, что сказал и что собирался ещё сказать, чтобы объяснить.
– Для меня лично одними из сильнейших в этом плане стали два момента. Первый – это когда нас отправили на практику на реальный военный аэродром. Когда я подошёл к боевому борту и вдруг будто почувствовал всю великолепную мощь и красоту этой машины, погладил его крыло, и… не передать, это реально прошибает до глубины души, – не стал даже пытаться описывать, что ощущал в тот миг, Александр.
– А вторым таким сильным моментом стала церемония выпуска из училища. Стоишь в строю, в новенькой, хрустящей, ещё не обмятой форме, с лейтенантскими погонами, проходишь строем мимо бюстов героев, чеканя шаг, чувствуя себя уже причастным к ним, а потом фуражки вверх, и наш приветственный крик, и денежная мелочь вверх, в эти моменты испытываешь такое непередаваемое чувство… не рассказать. Пожалуй, первой, самой большой победы жизни: «Я смог! Я сделал это! Я стал военным лётчиком».
Саныч снова замолчал, в этот раз надолго, но Дарья чувствовала, понимала, что он ещё не договорил, не закончил своего признания.
– Знаешь, – продолжил Александр своё откровение, в чём-то исповедальное прежде всего для него самого. Дарья парадоксальным образом, словно синхронизировавшись с ним восприятием и эмоциями, чувствовала этот тонкий момент его очень личных переживаний – Вольский объясняет не ей, а прежде всего себе.
