Может, стоит рискнуть и дотронуться до Лэшера, когда он материализуется передо мной в следующий раз? Что, если удастся узнать, кто он на самом деле, откуда приходит и чего добивается от ведьм? Сомневаюсь, что он позволит коснуться себя.
Конечно, попав в особняк на Первой улице, я сниму перчатки и прикоснусь ко всем предметам, так или иначе связанным с историей Мэйфейрских ведьм. Надеюсь, что нынешняя хозяйка дома, Роуан, не станет возражать. Откровенно говоря, сама по себе такая перспектива приводит меня в ужас.
Я не воспринимаю визит в особняк как шаг к завершению возложенной на меня миссии. Нет, это не более чем непосредственный контакт с бесчисленным множеством предметов, поверхностей, даже образов… и кроме того… впервые в жизни меня пугает мысль о том, что придется трогать вещи, принадлежавшие мертвым. И все же я должен попытаться… Я обязан использовать любую возможность.
Уже почти девять часов, а Эрона до сих пор нет. За окнами так темно и тихо, что жуть берет. Не хочу уподобляться герою Марлона Брандо из фильма «В порту», но пение сверчков тоже нагоняет на меня страх.
Я вздрагиваю от каждого шороха и старательно обхожу взглядом развешанные по стенам картины и зеркала, боясь увидеть в них нечто ужасное…
Я ненавижу собственный страх!
И у меня больше нет сил томиться в ожидании. Конечно, было бы глупо рассчитывать на то, что Эрон появится сразу, как только я закончу читать досье. Но похоронная церемония давно закончилась, и Лайтнер не может не знать, что я жду его, что меня мучают мысли о Мэйфейрских ведьмах, от которых щемит сердце.
Но я жду. Потому что обещал дождаться его, потому что он не позвонил и потому, что мне необходимо увидеться с Роуан.
Эрону придется поверить мне на слово, что я непременно вернусь и тогда мы все обсудим. Но это будет завтра, а если понадобится, то и послезавтра… А сегодня я должен встретиться с Роуан!"
"И последнее. Если я сейчас закрою глаза и попытаюсь воссоздать в памяти свое видение, — точнее, ощущения, ибо фактические подробности давно забылись, — уверен, что те люди, с которыми я тогда встретился, по-прежнему будут казаться мне хорошими и добрыми.
Я вернулся ради какой-то высшей цели. И согласие выполнить эту миссию стало проявлением моей свободной воли.
Признаюсь, меня приводит в отчаяние собственная неспособность постичь смысл образа дверного проема — или портала? — и уловить значение числа тринадцать. И все же меня не покидает чувство, что люди там, наверху, были хорошими.
