— Кажется, это называется синхронизацией? Или как-то еще в этом духе?
На следующий день я решил заняться рутинной работой и отправился на кладбище, чтобы сфотографировать надписи на надгробиях Элли и Грэма. Еще до своего приезда я дважды просил Гандера сделать это, но ему все было недосуг — отвлекали гораздо более интересные дела.
Сделав несколько снимков, я задержался возле могил и, стоя на коленях, записывал кое-что для памяти. И тут случилось чудо: на кладбище появилась Роуан Мэйфейр! Сначала в поле моего зрения возникла освещенная ярким солнцем высокая фигура в ветровке и полинялых рабочих брюках из хлопчатобумажной саржи, потом мне удалось разглядеть кое-какие детали: длинные ноги, сверкающие волосы, свежий цвет лица без единой морщинки… Трудно было поверить, что этой совсем еще юной на вид женщине уже стукнуло тридцать.
Она выглядела точно такой же, как на фотографиях многолетней давности, и удивительно напоминала мне кого-то, но я не сразу понял, кого именно.
Ну конечно, дошло до меня наконец, Петира ван Абеля! Та же самая скандинавская внешность, светлые волосы, светлые глаза… Во всем ее облике явственно ощущались абсолютная независимость и редкостная сила характера.
Она остановилась всего в нескольких шагах от меня, безусловно догадавшись, что я переписываю надпись с надгробия ее матери.
Деваться было некуда, и я заговорил первым. Не помню, что именно я — в полной растерянности — лепетал в оправдание своего появления на кладбище и интереса к могилам Элли и Грэма, но постепенно меня охватывало ощущение исходящей от Роуан угрозы, точно такое же, как и во время встречи с Кортландом много лет назад.
Буквально на мгновение ее прекрасное лицо с огромными серыми глазами превратилось в злобную маску, но тут же вновь приняло прежнее холодно-бесстрастное выражение.
Я вдруг с ужасом осознал, что рассказываю ей что-то о Мэйфейрах, о том, что встречался с ними в Новом Орлеане, таким образом пытаясь объяснить, почему теперь оказался здесь, возле надгробного камня Элли.
Хуже того, я предложил Роуан отправиться куда-нибудь выпить и поговорить о прошлом ее семьи. Боже! А что, если она согласится?
Но Роуан молчала. Она стояла, не произнося в ответ ни слова — во всяком случае, вслух — и тем не менее явственно давая понять, что непонятное для нее самой мрачное, ужасное и болезненное ощущение не позволяет ей принять мое приглашение.
