Только техника и люди.
— Ясно. Продолжайте следить за лесом. Если пойдет еще волна — сообщайте. Конец связи.
Я угрюмо посмотрел на Ярцева. Тот стоял рядом и слышал весь разговор. В его глазах был немой вопрос. Вероятно, он уже сам подумывал об отходе и эвакуации мирных жителей. Поскольку в этот раз речь шла не об аномальных тварях, а об организованных и хорошо вооруженных силах противника, то вопрос об изъятии земель в случае нашего отступления на повестке стоять не будет.
Также мне был весьма интересен момент, касающийся отсутствующих во второй волне наступления монстров.
И тут у меня было два варианта: либо Владислав решил приберечь оставшихся в живых псиоников, либо его бойцы по-тихому разделались с магами за их трусливое бегство и убийство своих.
Как бы то ни было, мне нужно было срочно принимать решение. Судя по всему, Коршунов тоже слышал доклад. И теперь он, повернувшись ко мне и все еще держась за стену дота, вопросительно смотрел на меня. Лицо его было бледным и осунувшимся. Он, как и мы с Ярцевым, понимал, что вариантов у нас не остается.
Против ста пятидесяти человек мы бы еще, может быть, и сдюжили в глухой обороне. Но вот танк и всё еще недобитые монстры… Противотанковых ракетных комплексов у нас на вооружении не было. В них просто не было особой надобности. До этого дня.
В этот самый миг послышался сдавленный рев моего медведя. Быстро оглянувшись на звук, я увидел, что голем повалил косолапого, навис над ним и неистово пытается его задушить. Медведь сопротивлялся из последних сил.
Он яростно выцарапывал задними лапами огромные огненные борозды в каменном теле голема. Но было видно, что силы уже не равны. В моем союзнике их почти не осталось. Его движения становились все более медленными и неуверенными. И тут он повернул морду и посмотрел на меня. В его взгляде не было страха. Только холодная обреченность. Он словно бы говорил: «Хозяин, я сделал все, что мог. А теперь мне пора.»
Этот взгляд что-то изменил во мне. Прямо сейчас. Изменил окончательно и бесповоротно. Раньше я считал всех, кто отдает свои жизни за других, полнейшими идиотами.
Люди слишком испорчены, думал я, чтобы за них умирать. В этом плане я обо всех судил по себе. А уж себя-то я никогда не считал достойным чьей-то отданной жизни. Но в этот миг, я хотя бы отчасти понял, что это такое — жертвовать собой ради другого. Я словно бы стал этим медведем, который запросто мог сейчас счастливо жить в окружении своих сородичей, но вместо этого вернулся и спас меня от гибели.
