Наконец к моей могиле пришла бригада рабочих, расковыряла плиту, отодвинула железный люк в яме, уплотнила коробку с Саниными костями и к моей урне прижала такую же мраморную вазу с прахом Илюши. Рядом безмолвно стояли почерневшая Ленка, двое моих сыновей и какой-то седой худощавый дед, которого я ни разу в жизни не видел. Мама с папой, понял я, на похоронах не были, как не пришли они в свое время и ко мне.
— Памятник будем менять, — сказала потусторонним голосом Ленка. — Илюша напоследок разбил рожу своему брату, откололся нос и часть глаза.
— Можем восстановить, — предложили рабочие.
— Нет, на граните будет общая фотография. Перед армией кто-то их снял. Молодые. Лысые. Красивые. Наглые. И уже никогда не набьют друг другу морды.
— Я счастлив, что он вырос в такой семье. Счастлив, что был любим, независим, свободен, — сказал Ленке незнакомый дед.
— Да, он был таким, — отозвалась моя жена. — Героем нашего времени. Любимчиком эпохи. В прямом и переносном смысле этого слова.
Они взяли в руки по горсти земли и один за другим стали бросать ее на уже закрытый люк.
Гулкие удары почвы о металл напомнили мне последние толчки Илюшкиного сердца.
— Что это за хмырь седой? — спросил я Саню. — Откуда он взялся?
— Думаю, его биологический отец, тот, что бросил Эпоху в юности, — предположил осветитель.
— Бред, — обиделся я, совершенно не готовый делить брата с чужими людьми.
Могилу наспех зарыли, Ленка с сыновьями и худым дедом уехала домой. Бедная моя, красивая, постаревшая девочка, на которую мы с Илюхой бросили своих родителей.
Как я благоговел перед ней, как жалел ее, как желал помочь, укрепить силы… Желал, но не мог… Сторож Серега струей воздуха из смешного агрегата сгонял в кучи сухие желтые листья, и под дробящий рев мотора они вскидывались и дрожали прожилками ладоней, словно махали вслед уходящей жизни.
К вечеру кладбище, как всегда, погрузилось в зыбкую дрему. Казалось, на сегодня все интересные события уже закончились. Я тоже распустил свою материю и уже готов был забыться, как вдруг возле нас с Саней и Настенькой началась непонятная возня.
Кто-то плотный, неуклюжий пихал меня своими выступающими псевдолапами и бесконечно матерился. Я сделал уже привычное движение, перевел обитателей могильника в разряд видимого, отсеял ненужных и отскочил в сторону как ужаленный. Передо мной, в разрезанной футболке и джинсах с расстегнутым ремнем, с наспех зашитой патологоанатомом грудиной стоял Илюша.
