Хочу посмотреть ему в глаза, пожать руку и сказать: «Я был рад служить своей стране».
Не хочу, чтобы мою печаль отчуждали от меня, равно как и мое счастье. Они мои. Их создал я, черт возьми. Что, если моя бурная радость — не просто очередное проявление биполярного расстройства, а выстраданное чувство, за которое я боролся? Может, я так высоко прыгаю и так крепко целую тебя в шею, потому что, вернувшись домой, узнал, что на ужин будет пицца, а этого мне более чем достаточно и я обожаю старый добрый бекон. Может, я бегу на улицу, потому что луна сегодня размером с детскую книжку и так смешно висит над кромкой сосен; она похожа на таблетку.
Бежишь, а перед тобой обрыв, как вдруг, откуда ни возьмись, вырос яркий мост, и ты несешься по этому мосту, зная, что рано или поздно на другой стороне покажется новый обрыв. Может, печаль и есть мой самый строгий учитель. А урок всегда один: ты не буйвол. Ты можешь остановиться.
По телевизору передали, что была война, но конфликт «исчерпан».
А как же, подумал я, глотая таблетки.
Честно говоря, я легкомысленный до кончиков ногтей.
Как-то раз лодыжка блондина под водой.
На линии ты увидела зеленоватый свет."
"Правда в том, что мы можем пережить собственную жизнь, но не кожу. Ты и так это знаешь.
Я ни разу не пробовал героин, потому что до смерти боюсь иголок. Тревор попросил уколоть его, я отказался, тогда он зубами затянул на локте шнур зарядки от телефона и кивком указал на мои ноги: «Ты тампон уронил». Он подмигнул мне, улыбнулся и провалился в грезы о самом себе.
Благодаря многомиллионной рекламной кампании «Пердью» удалось продать оксикодон врачам как надежное болеутоляющее средство, которое «не вызывает привыкания». Позднее представители компании заявили, что стали наркоманами менее одного процента пациентов, — это ложь. К 2002 году назначения оксикодона не онкобольным выросли почти в десять раз, продажи достигли более трех миллионов долларов.
Что, если искусство измеряется не количеством, а рикошетами?
Что, если искусство не измеряется?
Государственный гимн тем хорош, что мы уже встали, а значит, готовы бежать.
Истина — это одна страна, под кайфом, под дронами.
Когда я в первый раз увидел голого человека, я подумал, это навсегда.
Это был мой отец, он раздевался после работы. Я хочу это забыть, вычеркнуть из памяти. Но вся штука с вечностью в том, что ты не можешь отдать ее назад.
Разреши мне остаться здесь до конца, говорю я Всевышнему, и мы будем квиты.
