Я посмотрел на парня: выше меня на голову, тонкие черты лица в разводах грязи, солдатский шлем съехал набок, будто паренек только что вышел на плантацию прямиком из бабушкиных рассказов и почему-то улыбается.
— Тревор, — представился он. — Я Тревор.
Намного позже я узнал, что он внук Бафорда и работает на плантации, чтобы не видеться со своим отцом-выпивохой. Я ведь твой сын, поэтому я ответил: «Извини». Я твой сын, а значит, мой извиняющийся вид был продолжением меня самого.
На моем языке «извини» означает «привет».
В день знакомства я опять столкнулся с Тревором в амбаре. Помещение заливал вечерний голубой свет. С плантации доносился звон — лезвия мачете бряцали о пряжки у работников на ремнях, когда те забирались в свои фургоны на краю леса. Прохладный воздух был напоен хлорофиллом — с потолка свисали свежесобранные табачные листья, с некоторых из них капал сок, оставляя на полу комочки пыли.
Не знаю, почему я решил не торопиться и осмотреть спицы на велосипедных колесах. Тревор сел на лавку у стены и залпом выпил всю бутылку желтого спортивного напитка.
Было что-то особенное в том, как он выглядел, задумавшись. В том, как он хмурил брови и прищуривался, отчего на еще детском лице появлялось болезненное выражение, будто он наблюдал, как его любимую собаку усыпляют до срока.
В том, как угловатые контуры перепачканного землей и пылью лица контрастировали с округлившимся ртом и раскрасневшимися женственными губами. Кто ты такой, думал я, проверяя тормоза.
В тот день я почувствовал еще не вожделение, а свернувшуюся в клубок его возможность, и это чувство, кажется, обладало собственной силой гравитации, которая и удерживала меня на месте.
Какое-то время в поле мы работали бок о бок, наши руки соприкасались, а растения сливались в зеленую массу передо мной; Тревор поглядывал на меня, он то задерживал на мне взгляд, то отводил глаза, стоило мне заметить, что он смотрит. Меня видели; меня, мальчика, которого редко кто-либо замечал.
