Больше у меня не осталось в этом сомнений.
Хотя, если честно, я вообще-то ожидаю сейчас от него оправданий в духе: «Ой, тебе это показалось», «Да я просто помогал Ирочке платьишко завязать, ей самой сложно», ну или прочая чушь в этом роде, тупая, но спасительная. Которая хоть немного и хоть на какое-то время способна смягчить острые колющие углы правды. Которая режет не то что глаза, а уже перерезает мне горло, и я задыхаюсь от неё! А вот совсем не вот это всё, что сейчас вываливается изо рта моего мужа:
– Влада, я просто понял, что я не могу жить без Ирочки, – и он ласково оборачивается на эту мелкую стерву, которую я называла чуть ли не дочкой! И она ободряюще улыбается ему в ответ.
– Жизнь сложнее и многогранее, чем ты думаешь…
Я думаю?? Да что он такое мелет вообще??
– Я смог разглядеть в Ире родственную, близкую, тонко чувствующую душу… Способную полюбить и понять меня таким, какой я есть…
Что?? Тонкую чувствующую душу?! А не мокрую похотливую дырку?! Может быть, он это имеет в виду?! Я стою, задыхаясь, как рыба, выкинутая на берег, и только невозможность публичного скандала на весь город, на всю страну, даёт мне силу выслушивать весь это бред старого сивого мерина, который он мне заливает в уши!
Моя жизнь словно разделилась на «до» и «после».
И теперь наступило это пресловутое «после». После «они жили долго и счастливо». И мне надо срочно что-то решать, прямо сейчас. Через десять минут должна начаться торжественная церемония. Которой не будет. Теперь я это знаю совершенно наверняка.
2
– А теперь вы, двое, – я даже не хочу называть их по именам, словно это мерзкие склизкие гадины, а не просто два слова, два имени: Ваня и Ира. Мне кажется, я теперь буду ненавидеть всех Ир и всех Иванов до конца своих дней! – Вы, двое, – продолжаю я, на ходу придумывая свой план, способный помочь всем нам достойно выйти из этой невыносимой скандальной ситуации. – Ты, – бросаю я Ирке, – делай, что хочешь, но притворись, что тебе плохо, что ты сейчас умрёшь: всё, что угодно, лишь бы окружающие тебе поверили.
Думаю, тебе это не составит особого труда, – добавляю я.
Ведь мой стареющий павиан поверил в её страстные вздохи. Одно из двух: либо она действительно шикарная актриса, заставившая этого придурка поверить в его превосходные сексуальные способности, либо она действительно любит этого «великого» скульптора. А он – её, и от одной этой мысли мне становится невыносимо больно, но я не даю боли захватить себя. У меня будет на это время. Но потом.
