Больше всего на свете она боялась, что учительница и мастерица разочаруется в ней, Тате Макаровой. Или, страшно подумать, им с девочками вовсе откажут от дома, и она больше не сможет приходить сюда дважды в неделю, учиться кружевному искусству, овладевать ремеслом плетеи, способным прокормить их семью, слушать, как поет София, склонившись над подушечкой со сколком, пусть и изредка, но видеть Петра Степановича. Нет, лучше уж она промолчит и ничего не скажет.
– Все в порядке, София Петровна, – наконец вымолвила она. – Я вам сколок хотела показать, сама разработала.
Вдруг понравится.
Она вытащила из-за спины плотный лист оберточной бумаги, на котором дрожал прихваченный морозом кленовый лист, испещренный прожилками и паутинкой изморози. Рисунок был хорош, Тата и сама это понимала, но все равно молчала, в ожидании важного для себя вердикта.
– Боже мой, какая прелесть, Тата, – всплеснула руками София, – просто чудо, как хорошо! Обязательно попробую сплести этот узор, он такой нежный, думаю, что кому-нибудь из столичных заказчиц понравится.
Теперь Таткино лицо рдело уже от похвалы. Подумать только, сама София хочет сплести кружево по ее сколку!
– Ну-ка, поставь в углу свои инициалы, – сказала вдруг учительница.
– Что?
– Поставь первые буквы имени и фамилии, чтобы все, кто будут брать сколок в руки, знали: его разработала Татьяна Макарова. А то кто угодно сможет выдать такую красоту за свою работу, а это нехорошо, неправильно. Ты буквы знаешь?
– Да, София Петровна, меня папа научил, он грамотный, – сказала Тата, подошла поближе, взяла предложенный Софьей грифельный карандаш и дрожащей буквой вывела буквы Т.
М. в верхнем правом углу листа.
Невысказанная тайна продолжала разрывать ей грудь, но признаться сейчас, после похвалы, было немыслимо, невозможно. Украдкой смахнув слезинку, выбежавшую от избытка чувств, Тата села на свое место и склонилась над пяльцами. Комната заполнялась ученицами, через пять минут начался очередной урок. Ловко перебирающая коклюшки Тата на время забыла о своих горестных раздумьях и проклятом кресте.
Но сейчас, дома, она просто не находила себе места. Нет, неправильно они с девочками решили, совсем неправильно! Нельзя жить дальше, делая вид, что ничего не случилось. Нельзя спрятать крест, как предложила Пелагея, и забыть о нем на некоторое время, до тех пор, пока, по ее словам, «не уляжется шум». Нельзя скрывать правду от Софии и ее семьи. Если подруги этого не понимают и боятся, что их накажут, значит, Тата все сделает сама.
