Он меня и подговорил убрать старого вора-законника по кличке Филин… А для меня это уже было легче легкого… Я убил и его, и еще несколько людей из его кодлы. Так и стал главным… вся банда оказалась у меня в руках. Знаете, какое это чувство? Прямо богом себя ощутил, потому что теперь мог распоряжаться чужими жизнями… А тот дурак, Симпатяга, которого ты, Журавлев, задержал, знал меня в лицо; я специально подговорил его бежать и застрелил, чтобы ничего про меня не вякнул в милиции. Ты такой дотошный оказался.
– А чем перед тобой провинился сторож, которого ты со своими подельниками заживо сжег? – глухо спросил Журавлев.
– Отца он в 21-м году выдал. Я с ним и поквитался. Вот такая у меня сложилась жизнь… Да, Журавлев, меня, конечно, расстреляют; так ты, прошу тебя, даже нет – умоляю – береги Серафиму Никаноровну, она ни в чем не виноватая. Ее сын, мой дружок Колька Свиридов, геройский парень был… механик-водитель от Бога. И Ольгу мою… не забывай… Илюха.
– Что ж ты раньше ни о ней, ни о своей Ольге не подумал? – взвился Журавлев.
– Если они тебе так дороги?
Конечно, спросить с Филимонова за его злодеяния могли и другие оперативники. Но они сейчас молчали, потому что все разговоры уже были бессмысленны, дальнейшую судьбу этого злодея должен был определить советский суд.
– Ты… тоже… прости меня, – сказал негромко Филимонов и, внезапно подавшись вперед, ловко выхватил у Журавлева из кобуры пистолет. – Всем стоять!
Оперативники опешили от такой дерзости, да так, что в первую секунду никто из них даже не двинулся с места.
Один только Копылов потянулся было к своей кобуре, но в эту секунду раздался предупредительный выстрел, и зеленый абажур настольной лампы разлетелся на мелкие осколки.
– Амба, – по-доброму, как будто всегда был с сыскарями в дружеских отношениях, проговорил Филимонов, – не надо испытывать судьбу. Потому что я Филин… и мне плевать на людей. Между прочим, кличка моя от фамилии Филимонов… это чтобы вы знали.
– Зря ты все это затеял, – тихим голосом сказал Журавлев.
– Тебе уже ничто не поможет.
– Знаю, – посуровел Филимонов. Краска с его обезображенного ожогом лица в мгновенье схлынула, оно стало белее снега. – Умел напакостить, умей и ответ держать, – произнес он с отстраненной решимостью, вскинул пистолет к виску и нажал на спусковой крючок. Выстрел в одно мгновение разнес его череп, кровавые брызги обагрили стену. Удар был такой силы, что труп Филимонова отбросило в сторону, он упал на пол, словно безвольная тряпичная кукла.
