Я не хотел ставить кансилльера под удар, но он весьма настойчив, если не сказать упрям.
– Поэтому мы и поехали впереди свиты и в чужих плащах?
– Да. У ворот Роз нас встретит человек Штанцлера и проводит к нему.
– Ворота Роз? Это уже они?
– Да. Придержите лошадь, мы приехали точно к назначенному времени.
Ричард послушно остановил измученного Баловника. Жеребец был, мягко говоря, не из лучших, но нынешнее положение Окделлов требовало если не самоуничижения, то скромности. Молодой человек знал, что без заступничества кансилльера и королевы семье мятежника пришлось бы еще хуже, но вообразить это «хуже» было трудно.
– Не пожертвуют ли добрые господа на храм Святой Октавии Олларийской? – Герцог, вздрогнув, уставился на ухватившегося за его стремя человека в олларианском черном балахоне и торопливо вытащил монетку. Окделлы, как и большинство Людей Чести[28], тайно исповедовали эсператизм и потому, несмотря на стесненные обстоятельства, редко отказывали жадным святошам. Истинная вера в Талиге была под запретом, равно как и Честь.
– Святая Октавия не забудет вашей щедрости, – заверил клирик, опуская суан[29] в опечатанную глиняную кружку, и зашептал: – Поезжайте вдоль городской стены. Увидите гостиницу «Мерин и кобыла», спроси́те две комнаты окнами во двор и ждите.
Олларианец отпустил стремя Дика и завел свою песню о пожертвованиях перед каким-то торговцем.
– Ричард, – в голосе опекуна слышалась тревога, – учитесь властвовать собой, на вашем лице все написано.
Впрочем, чего еще ждать от сына Эгмонта? Поехали!
2"
"Гостиница «Мерин и кобыла» оказалась небольшой и уютной. На вывеске красовалась игривая молодая кобылка, за которой уныло наблюдал седой от старости мерин. Вывеска была веселой, физиономия трактирщика – тоже. Граф Ларак занял две предложенные ему комнаты и заказал туда баранину, тушеные овощи и красное вино. Дик наслаждался отдыхом, не слишком веря, что кансилльер почтит своим вниманием придорожную гостиницу, но он ошибся.
Едва на ближайшей колокольне отзвонили десять, как в дверь коротко и властно постучали. Ричард отворил, и на пороге возник еще один клирик, пожилой и тучный.
Переступив порог, олларианец отбросил капюшон, открыв некрасивое отечное лицо – впрочем, умное и приятное. Глубоко посаженные глаза гостя подозрительно блеснули.
– Дикон! Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, разве что волосы потемнее. Эйвон, вам не следовало соглашаться на эту авантюру.
