Время остановилось, небо и то, кажется, прекратило свое вращение.
Слабый ветерок дул в лицо, донося легкий запах дыма, кругом было тихо и спокойно, но сердце Дика колотилось, словно перед поединком. Где они? Что горит? Что задумал Алва? Что теперь будет? Сона, тревожно фыркнув, переступила с ноги на ногу, и юноша торопливо подобрал повод, однако мориска, в отличие от Баловника, знала, когда и где можно дурить.
Внизу раздалось какое-то пыхтенье, и Дикон не сразу сообразил, что вернулся Лово и вместе с ним Жан.
Ворон спрыгнул с коня, подавая пример остальным.
– Юноша, – герцог говорил очень тихо, почти шептал, – ваше дело – лошади. Оставайтесь с караульными и не вздумайте соваться вперед. Если к утру не поймете, что к чему, я объясню. Приглядите за Моро, он тоже непонятливый.
Рокэ скользнул в заросли и исчез, исчезли все. Остались лишь ночь, неизвестность и позвякивающие удилами лошади. Армейские лошади, знающие, когда надо молчать. Кто-то из коноводов попытался потрепать Моро по шее, но мориск взвился, чуть-чуть не достав наглеца передними копытами.
– У какой! – с восхищением прошептал незнакомый адуан. – Прям как хозяин.
Дик хотел ответить – не успел. Душная тишина взорвалась сухим, недобрым треском. Моро дернулся, забыв о том, что привязан, рванул назад, фыркнул и принялся рыть землю. Это оказалось заразным, стоящие смирно кони заволновались, натягивая привязи. Караульные бросились к ним, а Дик попробовал успокоить Моро, но тот окрысился и попытался повернуться к юноше задом.
Ричард успел узнать, что сие означает, и торопливо отошел. Моро обернулся – в темном глазу отразилась голубоватая предутренняя звезда – и захрапел, по своему обыкновению роя землю. Пальба не прекращалась, мало того, дующий в лицо ветерок теперь нес еще и крики, и кислую пороховую вонь.
– А Монсеньор совсем съехал, – посетовал унимавший коней варастиец. – А ну как шальная пуля, и что? Что мы без него?
– Развылся! – огрызнулся другой. – Ты не собака, Ворон – не покойник.
Ничего с ним не станется, заговоренный он, за ним сам Леворукий приглядывает, не иначе. И вообще помолчал бы, слушать мешаешь.
– А чего слушать, – отозвался первый, – и так все ясно. Или мы их, или они нас.
– Ой, сейчас как вдарю! «Они нас»?! Думай, что говоришь, чучело.
Чучело обиделось и замолкло; стало тихо, нет, стало тихо, затем тенькнула, просыпаясь, какая-то пичуга. Ночь кончалась, непроглядная тьма сделалась синей и прозрачной.
