По телу его пробегала дрожь, и он зарычал в сторону нападающего на него очередного охонга — всадника уже подстрелили, и он болтался, свесившись с седла, а пули сухо стучали по хитину и влажно вонзались в человеческую плоть. Демьян схватил инсектоида за морду, голыми руками раздирая пополам, а затем, видя только черные пятна сквозь кровавый туман, метнулся вперед, к следующему, недовольно и легко отшвырнув бросившихся ему наперерез охранников.
— Отец милосердный, — закричал с отчаянием Ровент. — Берсеркер.
— Не лезьте ему под лапы, — заорал еще один из линдморов.
— Он сейчас не разбирает своих и чужих.
Его величество с торчащим из груди осколком остервенело рвал на части инсектоидов — он был уже весь окровавлен, покрыт множеством порезов, но неумолимо несся вперед, на очередную жертву, с рычанием рвал ее, тряс содрогающимися огромными останками над головой и бросал их в стороны.
— Как его остановить?
— Никак. Берсеркер у Бермонтов просыпается от тяжелых ран. Не остановится, пока не упадет замертво.
— Надо. Надо остановить."
"Демьян слышал эти крики, но не понимал их — в голове гудело, и он, отбросив оторванную у охонга лапу, харкнул кровью на наст и огляделся, дрожа, скалясь и бросаясь в разные стороны, выбирая новую добычу. Враги в страхе отступали — но к королю приближался огромный тха-охонг: такой же появился у Василины на дне рождения. Всадник на спине его отдавал приказы, прячась от выстрелов за хитиновыми выростами — а тха-охонг, похожий на гигантского муравья, скрещенного с богомолом, верещал и качал башкой размером с автомобиль.
Вот он поднялся во весь рост, заслонив солнце и дергая лапами. Демьян зарычал, бросаясь вперед, — и чудовище на мгновение застыло, озадаченное таким поведением, когда ему в бок врезался снаряд, разворотивший хитин и взрывной волной отбросивший Бермонта назад — а затем еще один и еще, и гигантская уже мертвая туша начала медленно заваливаться на короля.
Демьян, помотавший башкой, отпрыгнул в сторону, шатаясь, засипел, от невыносимой ярости раздирая когтями себе грудь — и кинулся к очередному охонгу.
Разорвал его и человека на нем — с всхлипом прервался вопль о пощаде, звучащий одинаково во всех мирах, а его величество понесся дальше. Уже слышался шум бронетехники, взрывы, чьи-то крики — будто окликали его. Бермонт метался по насту, кинулся на один из легких танков, появившихся на поле боя, прыгнул сверху, пытаясь выломать башню — и тут кто-то долбанул его по голове.
В глазах потемнело. Он развернулся.
