Гигантский огнедух не показался на поверхности – но она знала, что он здесь, глубоко в пламенных недрах, и ей не нужно было кричать, чтобы попросить о помощи и услышать ответ:
«Я вновь слабею и скоро могу развеяться, огонек. Но я приду на твой зов».
Когда она вновь ступила из лавы на каменный пол, Мариан на секунду прижал ее к себе, коснувшись поцелуем лба. И она позволила себе эту последнюю слабость – прильнуть, опереться, почувствовать его поддержку.
– Я полечу с тобой, – сказал он.
Она знала, что полетит.
Когда-то давно она была готова идти за ним куда угодно, а сейчас он следовал за ней туда, куда решала идти она, ждал тогда, когда нужно было ждать, и неизбежно, всегда был рядом. Не физически, так мысленно.
Но она покачала головой и взглянула ему в глаза.
– Если я не справлюсь, если погибну, ты должен стать регентом и воспитать следующего короля, Мариан. Моя гибель не обязательно приведет к концу мира. И в этом мире у наших детей должен остаться хотя бы один родитель.
– Я полечу с тобой, – повторил он тяжело.
– Они важнее, Мариан, – прошептала она с нервной дрожью. – Прошу тебя, – она погладила его по щеке, по темным волосам, поцеловала. – Прошу.
Он окаменел, зарычав, и глаза его стали желтыми. Василина могла бы приказать – и он бы подчинился как подданный. Но она хотела иного – и потому смотрела на него, ждала и упивалась той силой, которая всегда питала ее. Его любовью, которая была для нее ярче, чем весь огонь мира.
И он отступил. Сделал несколько шагов назад, выпрямился.
– Я привык, что твой огонь мягкий и теплый, василек, – сказал он рычаще и сдавленно. – Но за этот год я увидел, что у всего две стороны, и у огня тоже. Было бы трусостью с моей стороны делать вид, что в тебе нет силы, способной разрушать. И слабостью – пытаться контролировать ту мощь, которой ты являешься. Ты – Василина Рудлог.
– Твоя жена, – проговорила она с нежностью. Он улыбнулся.
– И я восхищаюсь тобой. Моя жена. Моя королева.
Стоя у листолета, провожая ее, он смотрел уверенно, твердо, не показывая ни тени сомнений в том, что она справится.
И только желтые глаза показывали, в какой агонии он находится.
Ее собственный страх в момент решения стал чем-то осязаемо-вязким, вставшим в горле, заставившим ее отупеть – и вдруг отключиться от него. Остался только бешеный стук сердца, повлажневшие виски и ладони – и биение в груди, продолжавшее раскалять ее кровь.
Огонь в крови сильнее страха.
