И взгляд был ну очень злым. Черт. Надо убираться. Долг я отработала… Отработала же? И ни о чем мы не договаривались вообще…
— На… работу… — тихо сказала я, судорожно сжимая в руках одежду и представляя, насколько жалко я выгляжу. Голая, со спутанными волосами, переминаюсь с ноги на ногу и комок барахла к груди прижимаю, пытаясь его распределить так, чтоб закрыть стратегически важные места. Последнее было реально глупым действием, учитывая, в каких только позах и ракурсах он меня этой ночью не видел, но поделать ничего с собой я не могла.
Паша смерил меня с ног до головы демонстративно медленным и, наверно, насмешливым взглядом, если я правильно смогла разгадать эмоцию в его глазах, и кивнул обратно на постель:
— Сюда иди.
— Но… У меня рабочий день…
— Сюда. Иди.
О, черт! Ноги сами двинулись к нему. Надо же уметь так страшно приказывать? Не завидую его подчиненным… Стоп. А я кто? Вот-вот… Себе и не завидую… Пока мозг пытался выйти из подчинительной комы, спровоцированной его голосом, ноги уже донесли до кровати, и Паша, чуть наклонившись, легко, за руку, дернул меня на себя.
Уложил на спину, вытащил из судорожно сжатых пальцев комок одежды, отбросил в сторону, навалился всем телом, легко раздвигая безвольные бедра. Он ничего больше не говорил, намерения были вполне очевидны, чего разговаривать? Добыча решила сбежать. Плохая какая добыча. Надо наказать.
— Паша… — я решила прояснить ситуацию, хоть как-то обозначить свое мнение, но кто мне позволил?
Носорог наклонился, целуя в губы, затыкая таким образом меня надолго и одновременно двинул бедрами, легко проникая в меня.
"
"И боже мой! Это было болезненно! Потому что организм мой вообще не перестроился под такое активное его использование, и давал понять, что на пределе. И это было остро! Потому что ожидание и внутренняя потребность, помноженная на память тела о многократном недавнем удовольствии, легко пробудились еще тогда, когда он только смотрел на меня.
Активизировались, когда приказал подойти. И полностью поглотили остатки соображения, когда почувствовала тяжесть его на себе. И это было горячо! В первую очередь от того, что он сам был горячий, обжигающий. И губы его были горячими. И руки. И двигался он, целуя, исследуя мой рот, отпуская для того, чтоб тут же обжечь висок, скулу, шею, медленно, томительно и глубоко. Погружая меня в свое желание, в свою тяжесть, свою похоть. Заражая меня этим.
