Периодически накатывающая слабость, острое чувство страха и возникающая вслед за этим беспомощность раздражали Василия безмерно. Как врач с огромным стажем, он понимал, что у него стенокардия, приступы которой мешают нормально спать по ночам, но к болезни своей относился если и не равнодушно, то с некоторым фатализмом, не предпринимая ни малейших усилий, чтобы что-то изменить.
Возникающие боли он снимал нитроглицерином. В дневное время стал меньше двигаться из-за тут же появляющейся одышки и слабости, но на обследование не ложился и курса какого бы то ни было лечения себе не назначал.
После того как в Константиновском закрыли больницу, ему вдруг стало неинтересно жить."
"Нет, он по-прежнему с ласковой радостью смотрел на хлопочущую по дому Марусю, которая теперь сменами работала медсестрой в Погорелове, и на подрастающую Анну, тоненькую, хрупкую, похожую на маленького беззащитного олененка, грациозно вскидывающую голову при внезапном звуке, широко распахивающую огромные, светло-серые, как у него, глаза.
Его девочка не была создана для того жестокого мира, в котором родилась. Обыденные для любой деревенской девчонки вещи для нее становились непреодолимым препятствием. Она не могла ни растопить печь, ни наносить воды, ни подоить козу. Коз Маруся завела еще в самом начале их семейной жизни, справедливо полагая, что и ребенку, и обожаемому мужу полезно пить козье молоко, и выполняла свой долг по обеспечению их свежим молоком с той маниакальностью, с которой делала все, что относилось к ее семье.
Марусе недавно исполнилось тридцать пять. Девичья угловатость движений давно исчезла, уступив место женской мягкости и плавности. Округлые формы были пышны и на глаз, и на ощупь. Маруся была красива той настоящей русской красотой, которая сохранилась еще только в глубинке с ее неспешным ритмом жизни. Василий знал, что на нее заглядываются мужчины, но ему даже в голову не приходило ревновать жену. Ее привязанность к нему была такой ровной, глубокой и безбрежной, что скажи ей, что она может быть счастлива с каким-то другим мужчиной, она бы даже не поняла, о чем идет речь.
Маруся была его тылом. Его берегом, к которому он пристал шестнадцать лет назад и где обрел долгожданный дом, семейное счастье и любовь, о чем уже даже не мечтал. Глядя на нее, он каждый день благодарил бога, с которым, разменяв седьмой десяток, вдруг стал вести внутренний диалог, за то настоящее, которое у него было. При переводе взгляда на Анну перед ним возникали картинки будущего.
