– Но у твоего Генриха тоже сын, да. Пусть его и зовут Адольф, но он тоже Битнер. Поэтому вот это, – он высыпал монеты на стол, быстро отсчитал десять штук и ссыпал обратно в мешочек, который положил в карман, – вот это моему Гураму, да. Вот это, – он отсчитал еще десять монет, обернулся по сторонам в поисках подходящего кусочка ткани, не нашел, взял с подоконника газету и завернул монеты в нее, – это ты передашь Адольфу, когда он чуток подрастет. Вот поедешь в следующий раз в Казахстан и отдашь.
А вот эти, – он пододвинул оставшиеся десять серебряных кругляшков на другой край стола, поближе к Василию, – эти тебе, Васька. Когда-нибудь у тебя тоже будет сын, не спорь, и я хочу, чтобы у него тоже осталась память о нашей дружбе. Это по-честному, да.
– Для Адольфа возьму, – кивнул головой Василий. – Это действительно правильно будет, Анзор. По-честному. Только в Казахстан ты сам съездишь и сам семье Генриха эти монеты отдашь. Хорошо? У меня они их не возьмут, я предлагал уже.
А мне вообще ничего оставлять не надо. Я их во время войны не берег, и в голодные времена судьба меня их на хлеб обменять не искушала. Так что мне не за что, Анзор.
– Не важно, – тихо сказал друг, и его смоляные мохнатые брови сошлись на переносице. – Ты их привез, ты их тоже не продал, а до меня сберег. Я бы и не узнал, что они уцелели, да. Брось, Васька. Мы двадцать второго июня сорок первого года их втроем рассматривали. Ты, я и Генрих. Вот на троих и поделим.
Нашим детям.
– Так нет у меня детей, – слабо возразил Вася.
– Будут, Васька, я точно знаю, обязательно будут. Адольфа я найду. Обязательно найду, обещаю. И давай больше не будем об этом говорить.
Больше они об этом действительно не говорили. Три дня мотались по любимым местам в Ленинграде, смотрели, как разводят мосты, сходили в Эрмитаж, сбегали в родной институт, Василий познакомил Анзора с персоналом Александровской больницы. Вскоре друг уехал к месту нового назначения, а Василия спустя пару месяцев сослали в далекую Вологодскую область, по которой и полз сейчас беспощадный поезд-удав, оставляя позади все, что Василий любил, все, что было ему когда-то дорого.
«Что ж, я как перекати-поле, нет у меня ничего за спиной, все ушло. Родители, Анна, друзья, работа… Нет у меня корней, и впереди тоже ничего не будет, – горько думал Василий, сжимая в кармане пиджака сверток с десятью серебряными монетами.
