Вот только сначала врачу показаться надо. Живот у меня болит, зараза, просто спасу нет. Думал, пройдет в Грузии, ан нет, только хуже стало. А я врач, привык с непонятными симптомами на месте разбираться. Так что Марусе напишу, обследование пройду, а по осени и съезжу. Учти, если узнаю, что кто из вас Аннушку обидел, не сносить вам обоим головы!
Ждать до осени Адольф никак не хотел. В совершенно лишенном смысла письме Анны упоминался Гурам. Это было странно. Но его присутствие в прощальной записке ставило Адольфа перед необходимостью поговорить с Гурамом.
Они никогда особо не дружили, лишь время от времени пересекались в общей компании. После новогодней ночи Адольф был искренне благодарен судьбе, что именно в такой компании он встретил Анну. Однако самого Гурама с зимы ни разу не видел.
Его домашнего адреса он не знал, поэтому, немного поразмыслив, поехал в университет.
– А Гурам Анзорович оформил научный отпуск за свой счет. Уезжает куда-то. Сказал – срочно, – охотно рассказала Адольфу девушка, разбирающая документы в большом шкафу, стоящем за дверью с надписью «Кафедра философии».
Было видно, что ей до смерти наскучило ее занятие и что она рада оторваться от тяжелых пыльных папок и поболтать с симпатичным бородатым мужчиной, одетым в стильный свитер грубой ручной вязки.
– Уехал? Он тоже? – глупо спросил Адольф, чувствуя, что впадает в отчаяние от того, что последняя ниточка, связывающая его с Анной, оборвалась, а последняя попытка узнать, что же случилось, оказалась безуспешной.
– Наверное, пока еще не уехал. Он говорил, что первого июля уедет, а сейчас же еще июнь. – Девушка видела, что незнакомец чем-то сильно расстроен, и ей хотелось ему помочь.
– Девушка, – Адольф бросился перед ней на колени так резко, что она в испуге отшатнулась. – Пожалуйста, дайте мне его домашний адрес! Вы же знаете, где он живет. Поверьте, это очень важно. Это практически вопрос жизни и смерти для меня!
Адольф искренне верил в то, что сейчас говорил. Ему даже не пришло в голову, что адрес Гурама ему вполне может дать Анзор, ведь под запретом был только адрес Анны, но он находился в таком сумеречном состоянии сознания, что уже практически ничего не соображал.
Животный ужас, что Анна потеряна для него навсегда, изгонял из головы мысли, разрушал логику. Сердце билось в его груди неровными болезненными толчками, и выглядел он так дико, что кафедральная незнакомка смотрела на него уже не с сочувствием, а, пожалуй, с испугом.
