Иногда я представляю, как рисую твой портрет, и всегда вижу именно такой вечер, как сегодня. Ленинград, июнь, белые ночи. Да, именно так, ты похожа на белую ночь, такая же хрупкая, неуловимая, недолгая.
– Почему же я недолгая? – лукаво прищурясь, спросила Анна. – Я хочу, чтобы мы с тобой были вместе долго-долго. Всю жизнь.
– Я тоже этого хочу, – почему-то печально сказал Адольф, но она не спросила о причинах печали, таящихся в его светлых глазах.
Они тогда долго гуляли по ночному Ленинграду. Сидели на бетонном парапете, ожидая, пока разведут мосты, затем, тихонько целуясь, терпели, пока мосты сведут снова, чтобы пешком дойти до дома Анзора, где жила Анна.
– Зайдешь? – спросила она. – Анзор в Грузию уехал. Дома никого нет.
– Если я зайду, то не смогу держать себя в руках, – хрипло сказал Адольф. – Ты даже представить себе не можешь, какой огонь ты зажигаешь во мне. Даже удивительно, ты как прозрачное небо, как ночной туман, как капли воды, но от тебя пылаешь почище, чем от факела.
– Пойдем, – тихо ответила она и, видя, что он в нерешительности остановился перед ее подъездом, потянула его за рукав грубого, но легкого льняного свитера.
– Не надо себя сдерживать, Адольф. Мы же вместе. Поэтому давай станем вместе совсем. Ну, ты понимаешь, о чем я.
На мгновение Адольфу стало смешно. Худенькая девушка, совсем девочка, объясняла ему, взрослому, много видавшему мужику, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Причем делала это очень храбро. Подхватив ее на руки, он быстро вошел в подъезд и взбежал на третий этаж, на котором располагалась квартира Анзора.
– Я очень понимаю, о чем ты говоришь, – засмеялся он, тяжело дыша, не от ноши, которая, казалось, ничего не весила, а от полыхавшего в нем огня. – Ты абсолютно права. Мы станем вместе совсем. Иначе и быть не может.
Промелькнули книжные полки в прихожей, узкий поворот, за которым пряталась кухня, вход в гостиную – обиталище Анзора. Скрипнула дверь маленькой комнатки, эхом откликнулся диван, на котором уже год спала Анна, и тут же снова вскрикнул, застонал под более тяжелым, незнакомым телом, распластанный и покоренный.
Белая ночь заглядывала в незашторенное окно, чтобы убедиться, что все хорошо, все правильно, все так, как должно быть."
"– Битнерам и Истоминым на роду написано любить друг друга, – шепнул Адольф в маленькое, отливающее перламутром ухо. И больше они до самого утра не произнесли ни слова, скользя в извечном танце, ноты и па к которому много веков назад придумала природа.
