Айя, Юйхэн, зачем ты нагружаешь себя так, будто сделан из металла, а к другим относишься как к фигуркам из папье-маше?
Чу Ваньнин ответил:
— Я прекрасно понимаю, что к чему.
Сюэ Чжэнъюн пробормотал себе под нос что-то похожее на: «да моя задница лучше понимает, чем ты». К счастью, Чу Ваньнин был слишком поглощен содержимым свитка, чтобы прочитать по губам.
Сюэ Чжэнъюн предпринял еще одну попытку завязать разговор, потом заметил, что уже поздно, и поспешил вернуться, чтобы составить компанию своей жене.
Прежде чем уйти, он не забыл напомнить:
— Юйхэн, не засиживайся допоздна. Мэн-эр умрет от вины, если увидит тебя в таком состоянии.
Чу Ваньнин просто проигнорировал его.
Столкнувшись с таким ледяным молчанием, Сюэ Чжэнъюн неловко почесал голову и ушел.
Чу Ваньнин выпил лекарство, а затем вернулся к столу, чтобы продолжить свои исследования. Тут он почувствовал головокружение и легкую тошноту при попытке поднять голову.
Но тошнота быстро прошла, поэтому Чу Ваньнин списал все на усталость.
Было уже очень поздно, когда он наконец задремал, не сводя хмурого взгляда со своего оружия. Его голова покоилась на широком рукаве среди горы свитков и томов, на коленях так и остались лежать не заполненные до конца бамбуковые дощечки, край одежды лег на пол, как белая волна на водную гладь.
В ту ночь ему приснился сон.
Этот сон, в отличие от других, был очень ярким и осязаемым.
Чу Ваньнин стоял в зале Даньсинь Пика Сышэн, но этот зал несколько отличался от того, каким он его знал.
Многие детали обстановки сильно изменились. Но прежде чем он успел присмотреться, двери распахнулись, и легкие алые занавески затрепетали на ветру.
Кто-то вошел.
— Учитель.
У вошедшего было красивое лицо, брови вразлет и глубокие черные глаза с фиолетовым оттенком. Он был молод, а когда поджимал губы, выглядел почти как капризный ребенок.
— Мо Жань?
Чу Ваньнин хотел сделать шаг вперед, но обнаружил, что его запястья и лодыжки скованы четырьмя металлическими цепями, по которым течет духовная сила, полностью лишающая его возможности двигаться.
Шокированный, он тупо уставился на цепь, сковавшую его лодыжку. Чу Ваньнин потерял дар речи от исказившего его лицо гнева. Казалось, прошла вечность, прежде чем он смог поднять голову и, взглянув в лицо своего ученика, резко сказать:
— Мо Вэйюй, ты решил устроить бунт? Развяжи меня сейчас же!
Но гость, казалось, и не слышал его гневных криков.
