Явно за нее, она это отчетливо почувствовала. Как же это так – он о ней беспокоится и все-таки уходит? Что за ерунда?"
"– Простынешь, – ошарашил он Клаву следующим заявлением и вдруг поправил платок на ее шее, выбившийся из-под ворота курточки во время бега, а сам воротник запахнул посильней.
– Ты почему так резко ушел? – спросила Клава.
– Ну, почему… – произнес он и, осторожно, медленно притянув ее к себе за борта воротника, которые так и не отпустил, заглянул в глаза совсем близко.
– Ты же отказалась. Мы же выяснили, что тебе ничего этого не надо.
Отпустил и, заботливо запахнув еще плотней воротник ее курточки, отступил на шаг и указал жестом себе за спину:
– Мне надо идти, вон машина уже ждет.
Привстав на цыпочки, Клава посмотрела через его плечо туда, куда он указал рукой, где в ставшем за эти несколько мгновений еще более плотным тумане угадывался силуэт машины типа «буханки», кажется, так их называют, или «Газели» (бог знает, она в таких марках не разбирается) – что-то малое грузовое, похожее на банковские автомобили.
И ей вдруг привиделось-почудилось, что оттуда, со стороны этой самой машины, дохнуло на нее чем-то страшным, темным, потусторонним…
Непроизвольно отшатнувшись и зябко передернув плечами, Клава тряхнула головой, сбрасывая с себя непонятные ощущения, отделываясь от всякой глупой, пугающей ерунды, лезущей в голову.
– Ничего мы не выяснили и даже не начинали выяснять, – возразила она строптиво, – я просто сказала о своих сомнениях, а ты…
– А если есть сомнения, Клав, то уже ничего и нет, и не может быть, – улыбнулся он уставшей, печально-мудрой улыбкой, отступил еще на шаг и, будто извиняясь, но твердо и окончательно, оповестил: – Я пойду, мне пора.
Прощай. Все у тебя хорошо будет.
Развернулся и продолжил свой путь – туда, к ожидавшей его машине.
