– Ну, ту самую разработку их фирмы, что они для военных делают?»
Куда-то делись, испарившись без следа, все напугавшие ее мысли и страхи, которые она переживала еще несколько минут назад, сидя в машине, сменились здоровым таким, перекормленным вконец любопытством, понуждающим строить всякого рода предположения: одно красочней и замысловатей другого. Но Клавдия стоически терпела, останавливая рвущиеся на свободу вопросы, а вместе с ними и неосознанно тянущиеся к повязке руки.
– Ну почти все, – порадовал Матвей, опускаясь на колени рядом с ней. – Осталась пара моментов.
Он снова чем-то зашуршал, и Клава почувствовала, как он укрывает ее сверху.
– Ну вот, – подвел он итог всем своим делам, – сейчас я сниму с тебя повязку, но ты глаза не торопись открывать, подожди буквально пару секунд, я скажу, когда можно, – говорил он, развязывая и снимая платок с лица Клавы.
Посмеиваясь про себя, она прислушивалась к тому, что происходит.
Почувствовала, как он лег бок о бок слева от нее, поправил шапку у нее на голове, нахлобучив поглубже, подтянул то, чем ее раньше укрыл, наверное спальник или одеяло, Клаве под самый подбородок. И все – прекратив всякую суету, движение и шуршание, лег ровно на спину рядом, касаясь плечом и рукой Клавдии, медленно выдохнул, видимо приводя себя в ровное, спокойное состояние, и разрешил:
– Можешь открыть.
Она распахнула глаза… и, сделав непроизвольный, потрясенный, судорожный вдох-всхлип, забыла дышать вообще!
Огромное, бездонное и бесконечное черно-бархатное небо, усеянное мириадами звезд, мерцающих бриллиантовым блеском разных оттенков: то желтоватым, то сине-голубым или красноватым – в обрамлении сверкающей короны Млечного Пути раскинулось над ней…
Затаив дыхание, Клавдия смотрела в Небо… а Небо смотрело на нее, захватывая и словно втягивая в себя все ее существо.
Небо бесконечного Космоса подавляло и одновременно возвеличивало, поднимая над всякой глупой и смешной суетностью, над пустыми человеческими страстями и мимолетностью бытия. Его невозможно было объять взглядом, скудными возможностями человеческого зрения, и невозможно было осмыслить убогой ограниченностью человеческой фантазии и воображения – оно было непередаваемо Великолепно и Непостижимо.
