Думаешь, если бы я чувствовал, что они будут здесь в безопасности, стал бы держать их так далеко от себя?
Его друг и наставник потёр густо посеребрённый сединой висок и вздохнул:
— Она очень тоскует. Очень.
— Думаешь, я не понимаю. Или думаешь, я не тоскую? Но прямо сейчас, когда не установился новый статус-кво и все только готовятся к решительным действиям… нет, рисковать ими я не собираюсь.
— Знаешь, я мог бы за ней… за ними присмотреть. За твоей матерью и сестрой.
Марьянов не смотрел на него, нервно забарабанив пальцами по лакированному подлокотнику.
А вот это уже что-то новое…
Но Валерий Степанович не проявлял дикого желания разъяснить причины такого вот рвения становиться добровольным телохранителем для его матери. И для сестры. Разумеется, и для сестры.
Они помолчали, и над ними словно сгустилась сотканная из горьких воспоминаний тень Уварова-старшего, его отца.
Им не стоило поднимать эту тему. Не сейчас. Как бы сильно ему ни хотелось увидеться с матерью и сестрой, рисковать ради этой встречи их жизнями… их безопасность он сейчас не доверил бы даже Марьянову.
Тем более что он нужен ему. Возможно, больше чем когда-либо.
— Выходит, Зевс по-прежнему играет вчистую?
Погружённый в свои мысли Марьянов вопросительно поднял брови.
— Ничего не таит. Никаких параллельных переговоров, никаких попыток перестраховаться…
Его советник покачал головой:
— С его стороны всё чисто. Ничего подозрительного за ним пока не замечено.
— Хм… И ведь он не может позволить себе игру в долгую, с его-то здоровьем.
Всё никак не могу поверить, что он ничего не припас в рукаве. Не тот он человек, чтобы соваться в такой договор без запасного плана.
— Ты сам сказал: сейчас для него совсем не то время, чтобы выстраивать долгосрочные стратегии. Но это, конечно, ещё не гарантия. И это не отменяет путаницы с происхождение его внучки…
Зря. Зря Марьянов поднял этот вопрос.
— Держи меня в курсе насчёт грядущих переговоров, — Глеб буквально вылетел из кресла и пошагал к выходу.
— День выдался сумасшедший. Пойду пройдусь.
Пока он остывал в библиотеке, беседовал с Марьяновым и принимал душ в попытках смыть с себя не отпускавшее напряжение, наступил вечер — самое время замедлиться и дать отдых лихорадочным мыслям.
Как-то так выходило, что покуда брак приносил в его жизнь лишь сумятицу и неразбериху. Всё запутывал, всё усложнял и настырно ломал привычный уклад его жизни.
Из душа он вылез с тяжёлой башкой и урчавшим желудком.
