С недавних пор бродившие в нём странные, полуоформившиеся мысли и раздражение от того, что их направление ему совершенно не нравилось, усугублялись неудовлетворённым желанием.
Адская смесь.
А тут ещё объект этих бредовых мыслей сам провоцирует ссору.
— Кричи громче, — он вцепился взглядом в её затянутую халатом фигуру, — не лишай прислугу из дальних комнат удовольствия получить пищу для кухонных сплетен.
Она с лёгкостью заглотила наживку, метнулась к нему через коридор и прошипела:
— В этом случае сплетни более чем заслужены!
— Горе мне, — сухо сыронизировал Глеб.
— Я этого не потерплю, — она вдруг заговорила со смертельной серьёзностью. — Нравится тебе или нет, но я твоя жена…
— Ты — штамп. Штамп в паспорте, — прервал он её.
И не мог предугадать, на что её подвигнет такой ответ. Хлёсткий звук пощёчины разрезал тишину позднего вечера.
Морщась от боли в наверняка горевшей ладони, она посмотрела ему прямо в глаза:
— Ну? А так твой штамп делать умеет?
Щека горела. И эта боль приносила странное удовольствие.
Потому что он её заслужил. Он выпросил у неё эту пощёчину.
Как предлог. Как предлог продолжать их непримиримую войну.
Кто первый падёт и раскроет все свои карты? Когда эта маленькая злючка расскажет, что они с дедом задумали на самом деле?
Но если она когда-нибудь и сдастся на милость победителю, то уж точно не сейчас.
Сейчас девчонка круто развернулась, вознамерившись безнаказанно сбежать в свою комнату
Не пройдёт.
Глеб метнулся следом, схватил её за руку и, невзирая на сопротивление, без труда втащил в свою спальню.
Широкие створки за ними захлопнулись, он повернулся и привалил её спиной к двери.
Девчонка тяжело дышала, но смотрела на него без испуга. Она была в бешенстве.
Халат сполз с одного плеча, обнажая узкую бретельку нежно-голубой ночной сорочки.
Глеб усилием воли вернул взгляд на её ожесточившееся лицо. Заливший его румянец в свете уютных светильников выглядел так, будто пощёчину получила она.
— Крови моей захотела, — пробормотал он, разглядывая её с непонятной для самого себя жадностью.
— Бешеное создание.
— А ты — мерзкое животное, не умеющее держать себя в руках!
В ней не было ничего, что могло бы его привлекать. В ней не может и не должно быть ничего этого.
— А разве я должен? — нежная гладкая кожа горела под его пальцами. — Предлагаешь мне жить монахом?
— Предлагаю не водить своих потаскушек сюда! Даже если это элитное мясо от лучших сутенёров столицы!
— Какие красочные выражения, — прорычал он.
