Первый был не в духе, второй все еще продолжал дивиться, а третий не только избежал усушки и утруски, но даже пополнился «Одиссеей» в дорогом иллюстрированном издании. Будущий читатель шедевра, созданного греческим слепцом, здраво рассудил, что барин не обеднеет, а хорошая картинка в книге скрасит постижение любой галиматьи.
Но только когда барин показал предназначенную Еропке и Нилу тесную каюту, до слуги наконец дошел весь трагизм ситуации. Что «Одиссея»! Подумаешь – странствия какого-то грека, который к тому же давно помер! Своя рубаха ближе к телу, чем его хламида.
– Так мы что же – идем в плавание?!
– А ты думал куда? – попыхивая папироской, сказал граф.
Еропка выглядел как висельник, влекомый на эшафот.
– Далеко ли?
– В Японию. Не слыхал? Есть такая страна на краю света.
Еропка издал сиплый звук, как будто пониже его бороды уже затянулась тугая петля.
– Барин, да как же это?! – возопил он, едва придя в себя. – Да рази ж можно так сразу, не предупредимши?..
– Долг службы, – сказал граф.
– А ты чего раскукарекался? Не нравится – получай расчет, и чтобы я тебя больше не видел.
На глаза слуги навернулись слезы.
– Жестокий вы человек, барин, – молвил он. – А только мне все едино. Куда вы, туда и я. Прикажете распаковать вещи?
– Да, только быстро.
В восемь часов, когда процесс распаковки вещей еще не был завершен, прибыл жандармский ротмистр с большим опечатанным портфелем. Приняв портфель под расписку, Лопухин сейчас же унес его в свою каюту, отослал Еропку, заперся на ключ, тщательно занавесил иллюминатор и углубился в изучение содержащихся в портфеле бумаг.
В девять часов четверо грузчиков с натужным пыхтением проволокли по сходням небольшой, приземистый, явно очень тяжелый несгораемый шкап, и вахтенный офицер не стал интересоваться, кому предназначен сей предмет мебели, – ясно было и так.
В половине десятого прибыл еще один курьер, привез объемистый пакет и долго в каюте графа не задержался.
После десяти часов вечера на борту сделалось людно, запахло перегаром.
Виртуозно ругался вахтенный начальник, вызывая сдержанное одобрение матросов и краску на лицах юных гардемаринов. Команда погуляла на берегу в целом культурно: ни сильно пьяных, ни сильно битых. Лишь одного кочегара, принесенного товарищами совсем сомлевшим, отливали водой на баке. К носам двух опоздавших боцман Зорич поднес громаднейший кулачище и доложил вахтенному начальнику их фамилии.
