Шахматы принадлежали командиру и временно перекочевали в кают-компанию для подъема настроения.
Сражение шло уже третий час. Завалишин пытался поставить мат конем и слоном. Одинокий король посмеивающегося в усы Фаленберга уже не раз обежал всю доску. Мата не было.
– Да ведь должен же он ставиться! – возмущался Завалишин.
– Раз должен, так поставьте. Только, чур, сами. Заглядывать в учебник во время игры – моветон. Да и сгорел учебник.
– А я тогда вот так! Шах.
– А я сюда ушел.
– Еще шах!
– А я опять ушел.
От бабушки ушел, от дедушки ушел…
Тизенгаузен молча пил холодный чай. Батеньков читал невесть каким чудом уцелевший лохматый номер «Русского слова» за март месяц. Свистунов, давясь смехом, вполголоса рассказывал Аврамову непристойный анекдот. Отец Варфоломей придвинулся ближе, стал прислушиваться.
– …А господин отвечает: «Се не проветривать, се мыть надо!»
– Ха-ха-ха! Как медик я совершенно с этим согласен!..
– Кхм. И это все?
– Все, батюшка.
– Господи, прости мою душу грешную! Разве ж это анекдот? Вот я вам расскажу… и не анекдот вовсе, а самую натуральную быль.
Учился я о ту пору в киевской семинарии, а по праздникам пел в хоре, так вот одна купчиха…
– Шах!
– А я опять ушел.
– Ну а я тогда вот так.
– Поздравляю вас с ничьей, мичман.
– Почему с ничьей? Как с ничьей?
– Ничего не могу поделать – пат.
– Позвольте переходить?
– Уже дважды позволял. Все на мне ездят. Нет уж, хватит. Ничья.
– Господа, господа, прошу тишины! Тут у нас с батюшкой душеспасительная беседа.
– Да ну вас. Жаль, господа, что пианино пожгли. Сыграть бы сейчас что-нибудь веселое.
– Пианино – это я еще понимаю, а вот зачем погубили гитару? Нашли топливо!
– А мне книгу Харви Харвиссона жаль. Так и не дочитал.
Батеньков водрузил на нос пенсне и стал вглядываться в мелкий шрифт.
– Тут недоразгаданная крестословица, господа. М-м… Нежвачное парнокопытное, шесть букв. Кто-нибудь знает?
Дверь отворилась, впустив цесаревича. «Господа офицеры», – негромко произнес Батеньков, старший по чину из присутствующих, и все вскочили.
Фаленберг проворно застегнул пуговицу.
– Здравия желаем, ваше императорское высочество!
Приветствовали дружно, но казенно, без огонька. В ответ цесаревич пробурчал нечто, из чего при должной фантазии можно было заключить, что он тоже в общем-то не желает офицерам тяжелых болезней. Сразу можно было заметить, что наследник престола не в духе. Взгляд его, перебегающий с одного лица на другое, был трезв и тем пугал.
