Нинка, сидя у порога комнаты, ощипывала еще не остывших кур, которых Леонид самовольно, почти на глазах у Шмидта, выволок из курятника, и тот при этом (где бы это записать?!) не решился ничего сказать ему, а лишь досадливо крякнул, – Нинка через открытую дверь, беспрерывно фыркая губами на летающий пух и шмыгая носом, мрачно следила за моими сборами.
– Дурочка ты! – проникновенно сказала я ей. – На твоем месте я не хлюпала бы и не ныла, а прыгала бы до неба от радости – ведь вы обе, возможно, раньше нас, попадете к своим, может быть, даже первыми и вернетесь в Россию.
После этих слов Нинка вроде бы немного приободрилась, но в постель так и не легла.
Я с тяжелым сердцем занималась сборами – в первую очередь уложила свои дневники, письма и фотографии, – и каждую минуту, каждую секунду, не переставая, ждала Джона. Сейчас он явится, и сразу все станет ясным. Он найдет выход, наверное, уже нашел его. Мы останемся и вместе встретим наших… Почему он задерживается? Ведь он же знает, не может не знать о начавшейся эвакуации.
Что-то случилось? Но что может случиться? Что может помешать ему прийти? Я уверена, Хельмут не станет чинить препятствия. В записке Джон пишет, что непременно будет у нас сегодня. Правда, сейчас только начало дня, вернее, еще ночь – раннее-раннее утро. Но ему же наверняка известно, что приказ об эвакуации уже приведен в действие…
Внезапно меня пронзила ужасная мысль: ведь, если он сейчас не придет, а я утром должна отправиться в ненавистный путь, мы никогда с ним больше не увидимся.
Никогда. И он не услышит от меня тех слов, которые мне больше всего на свете хотелось бы теперь сказать ему…
На часах пробило три. Я вышла на крыльцо. Ночь была лунная, сияла серебристо-голубым светом. Сильно морозило. В доме Гельба тоже не спали – во всех окнах пробивались из-за штор узкие полоски света. Бодрствовали, похоже, и у Эрны. Там что-то глухо грохнуло в коридоре. Хлопнула дверь. Громко заплакал и тут же смолк Пауль. И со стороны деревни доносились какие-то неясные звуки, скрипы, шорохи.
Беспрерывно лаяли собаки. Значит, и там тоже не спят, готовятся…
У меня мелькнул проблеск надежды. Джон все же придет. Уже скоро. Просто в данную минуту, когда все вокруг бодрствуют, он не может вырваться из лагеря. Вот все немножко успокоится, и он придет. Еще есть время. Целых три часа. Он придет…
Но Джон так и не пришел. В пять часов явился одетый по-дорожному Шмидт – в папахе, в меховой дохе, в бурках, – велел Леониду отправляться запрягать лошадей.
