Светила тусклая луна, расплывчатые тени, словно бы прислушиваясь к разговору, бесшумно двигались рядом, скрипел снег под подошвами, где-то в деревне лениво перебрехивались собаки. Моей руке было тепло в ладонях Джона, в душе царили покой и легкая грусть. В какой-то момент вдруг отчетливо мелькнула тоскливая мысль: а ведь возможно, что эта наша прогулка – последняя. Скоро, может быть, даже завтра, здесь начнется, по выражению дяди Саши, «всеобщая суматоха», нас погонят неизвестно куда и мы никогда больше не встретимся с ним.
Почему он упорно молчит о том, что уже должен, должен бы сказать? Ведь Зоя права: я знаю, что Джон влюблен в меня. Влюблен давно, может быть, даже с той нашей первой встречи в теплый майский день без малого два года назад, когда я бездумно протянула ему голубую ветку сирени, а он ответно подарил мне прекрасную мелодию… Не решается или чего-то боится? Может быть, он действительно полагает, что мое сердце «отдано другому»? Зоя сказала: «Тебе самой надо дать ему как-то понять, что он тоже нравится тебе».
Но как? Как я могу это сделать?.. А что? Просто взять да и сказать без лукавства, что я очень ценю вот эти наши редкие с ним встречи, что мне очень дорого его ко мне отношение, что я… что меня безмерно трогают его доброта и внимание и что я просто не могу, просто страшусь думать о том, что когда-нибудь, возможно, совсем скоро, нам предстоит расстаться. Сказать? Ну, нет, не смогу… И все-таки – скажу!
– Джон… – У меня сразу, словно бы захлопнулась невидимая заслонка, перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось.
Смятение усилилось еще и оттого, что я почувствовала, как напряглись его пальцы, сжимавшие мою руку. – Джонни… А как… А как у тебя сейчас дома? Твои родители… Они пишут тебе?"
"– Родители? Да, конечно. Пишут. И Эдвард тоже. Довольно часто… Впрочем, моего дома уже нет. В последнем письме мама сообщила: здание разрушено прямым попаданием снаряда или бомбы. Отец с дядюшкой накануне Рождества побывали в Лондоне, своими глазами видели – от большого дома осталась лишь одна стена.
Она возвышается над грудой кирпичей и пепла отвесной, разноцветной махиной… Почему разноцветной? Так стены-то на этажах были окрашены разными красками. Я даже мысленно представил себе – впечатление слоеного пирога… Странная, в общем-то, картина. Где-то на одном из окон, с выбитыми напрочь стеклами, развевается уцелевшая штора. Выше этажом провис зацепившийся за что-то венский стул.
