А все же наши русские песни звучат задорнее всех, – как правило, их уже вскоре подхватывают и поляки, и чехи, и итальянцы:
…Кипучая, могучая,Никем непобедимая,Страна моя, Москва моя —Ты самая любимая…Работа чем дальше, тем все больше кажется и несноснее, и непереносимее. И не только из-за подавленного морального настроения, а еще и из-за обыкновенной физической усталости. Промерзлая земля тверда, как гранит, тяжелый лом со звоном отскакивает от нее, того и гляди, что сорвется и долбанет тебя по ногам. Вчера одна «остарбайтерин» из Почкау неосторожно пробила ломом насквозь стопу вместе с клемпом.
Распорядители работ, цивильные типы, – кстати, теперь их трое – на днях появился еще один – страшно мерзкий, высокомерный, горластый мужичишка в черных очках, – эти «типы» свели наши и без того короткие «перекуры» до минимума – сейчас мы «отдыхаем» всего лишь по пять минут. И конечно же, ни о каких «гешенках» для нас от магистрата теперь нет и помина – сигареты, равно как и ни разу не виданные нами мифические «сухие пайки», уплыли в область преданий.
Есть новость, увы, безрадостная. В пятницу забрали «нах арбайтзамт» от нас Анну с Митой и Юзефа, а от Бангера – всех итальянцев. Я не верю словам Шмидта, что это – «приказ свыше». Скорей всего, они с Бангером проявили собственную инициативу. Ведь сейчас, в связи с окопами, все хозяйственные дела в усадьбах заброшены, вот эти «патриоты» и поспешили избавиться от лишних ртов."
"Теперь я снова сижу на прежнем месте, в кладовке, при свете лампочки под треснувшим зеленым колпачком, однако возвращение в привычную «творческую обитель» совсем не радует меня.
Расставание с Юзефом и с итальянцами было сумбурным и грустным. Синьора Амалия, сидя на краю разоренной, с продавленными пружинами кровати и потрясая в воздухе клюкой, непонятно, но очень экспансивно ругала Гитлера, Муссолини и Бангера, заодно сурово отчитала за что-то понуро собирающую пожитки Катарину. Зареванная, с распухшим красным носом Кончитта, бестолково суетясь, помогала матери и время от времени вытирала слезы крохотным кружевным платочком.
А еще не остывший от недавней стычки с хозяином, бледный и решительный Джованни привычно разразился при виде нас бурным потоком итало-русско-немецких слов… Будь он, Джованни, тут один – ни за что, никуда не тронулся бы с места, а ждал советские войска здесь, – уж нашел бы способ, как и где спрятаться… Но он, единственный сейчас мужчина в семье, в ответе за всех, поэтому должен подчиниться приказу.
