Но Шмидт, конечно же, уже вскоре узнал нас, загоготал, захлопал руками, принялся звать Клару и свою новую фрау. Те явились, сначала изумленно вытаращили глаза, затем, глядя на Шмидта, тоже принялись радоваться. Тут и Линда наконец позволила себе улыбнуться, а потом и вспомнила, что когда-то и у них, в «Польска», тоже было принято «ряженье».
Сделав нам знак рукой, чтобы мы не уходили, Шмидт подошел к старинному, украшенному резьбой буфету, достал оттуда бутылку вина, блюдо с домашним печеньем.
– Ну а теперь мы выпьем за Новый год, и пусть грядущий 45-й станет добрым для всех нас, – необычно проникновенно сказал он.
Разлив темно-вишневое густое вино по изящным, отливающим перламутром рюмкам, он все-таки не удержался от всегдашних насмешек.
– Ну а вам, русским, как раз впору выпить еще и за победу. Небось, в душе-то вы об этом думаете… Ведь так? А? – произнес он с угрюмой усмешкой. – Только на вашем месте я не радовался бы… Придут русские – всех вас если и не убьют сразу, то тут же сошлют в Сибирь на рудники или заставят лес пилить… Ведь как-никак, а вы шли против своих, помогали Рейху! Недавно я опять читал в газете, как жестоко расправляются красные с такими, как вы.
Вот гад ползучий! Нашел время уязвить, как больнее…
– За Победу! За нашу Победу! – вдруг вырвалось у меня. От волнения ли, от страха, мой голос сорвался в крик. – А рудниками или лесоповалом вы, господин Шмидт, нас не пугайте – Сибирь ведь тоже русская земля.
Мне казалось, Шмидт, как всегда, взовьется в ярости, но, по случаю Нового года, он был настроен весьма благодушно.
Взглянув мельком на посеревшую от верноподданнического негодования Линду, на застывших в немом осуждении Клару и «молодуху-фрау», он мрачно пошутил, указывая на меня рюмкой: «Я же всегда знал, всегда говорил, что эта девчонка – законченный большевик! – Он помолчал немного, рассматривая вино на свет, затем добавил устало: – Я полагаю, что лучше всего нам выпить теперь за то, чтобы кончилась наконец эта ужасная война и чтобы судьба оказалась милостива ко всем нам.
Мы все измучились до предела и ожиданием, и лишениями, и страхом…»
Ага, вот как они заговорили! Ну, положим, настоящих-то лишений и страха ты, Адольф Шмидт, еще не видел и не знаешь. Они для тебя, для всех вас – впереди. Что же касается нас, «восточников», то мы все это однажды уже пережили. Нам нечего терять теперь, кроме разве что своих жизней…
Шмидт не на шутку расщедрился.
