Почуяли близкий конец своему барскому житью… Ох, а добра-то как жалко! На кого его теперь оставить? Кому достанутся этот дом-дворец со всей его шикарной утварью, скотные дворы с огромными стадами коров и овец, свинарник с десятками прожорливых свиней, курятник с полутысячей горластых кур? Кому достанутся забитые до крыш еще не обмолоченным зерном амбары, подвалы, заполненные винными бочками и бутылями, с полными отсеками овощей, плодов, фруктов, а также сараи с различной техникой – трактором, молотилкой автомашиной? Да, жаль, жаль все это терять – цу шаде, цу шаде! Но ничего тут не поделаешь – нихтс цу махен!
Опускаются в бессильной ярости глаза, судорожно хватаются то за одно, то за другое руки.
Но разве мыслимо забрать с собой всю эту прорву, все это десятилетиями награбленное, чужим потом и кровью нажитое богатство? Конечно нет! Поэтому – майн Готт! – такая жалость! – Цу шаде, цу шаде!..
Я смотрю на понурого, враз осунувшегося, с темными кругами под глазами Шмидта, а в его лице представляю сразу всех немецких бауеров, всех наших нынешних хозяев… Ты, немецкий хозяин, не сочувствовал нам, «остарбайтерам», в нашем несчастье, а теперь и сам скоро окажешься в таком же положении.
Мы не злопамятны и даже слегка сочувствуем тебе, верим, что тяжело расставаться с домом, со всем, что нажито за долгую жизнь. А подожди-ка, то ли еще будет, когда распрощаешься ты, быть может, и с Родиной. Мы уже испытали это и знаем!
Ты, немецкий хозяин, не верил нашим моральным страданиям изгоев и всячески издевался над нами.
Когда ты был сильный, ты смеялся над нами нагло и открыто, ты топтал в грязь нашу Родину – Россию, ломал наш народ, изгалялся над нашими святынями, обрядами и традициями, ты плевал в наши русские души и всячески хулил и поносил нашу русскую силу. Теперь другое. Одно мановение судьбы – и ты, хозяин, из властелина превращаешься в нищего, в бездомного бродягу. Ты слабеешь и понимаешь, что конец твой близок. И тогда, уподобясь придавленной глыбой змее, ты извиваешься и выискиваешь новые интриги.
Ты обращаешься сейчас к нам, ранее заплеванным, униженным и оскорбленным, взываешь к нашей помощи. Ты, по-прежнему наглый и недобрый, смеешь призывать нас идти против нашего же народа, против нашей свободы и нашего счастья, обещая взамен вкрадчивым голосом «медовые реки и бисквитные берега».
Как же это подло и низко, немецкий хозяин, с твоей стороны! Напрасно ты надеешься: никто, кроме, может быть, отдельных подонков, не откликнется на твои призывы.
