И вспыхнувший огонь на мигИз мрака вырвал юный лик…И тотчас старый оживился,Рукой дрожащей торопилсяОн спички новые зажечь,И, вглядываясь жадным взором,В лицо, где пыль легла узором,Он бормотал бессвязно речь:«Сомненья нет… Тебя узнал я…Великий Боже! Сколько летПрошло с тех пор, как увидал яОчей твоих задорный свет…Пять лет назад… Да, пять… Конечно…Как растревоженный улей,Мой край гудел. И войско спешноБежало в тыл, гоня людей.Мы, несколько семей с села,Ушли в болота и в леса……Еще не стихли звуки боя.
Шальной снаряд, визжа и воя,Еще ложиться заставлял,Когда, окрест все разрушая,С корнем деревья вырывая,Он столб земли крутой взрывал.Тогда пришли они, с Востока,И между ними был один —Как солнце весел, смел, как сокол,Его все звали – Константин…Я помню, как мы шли несмелоДомой обратно, из болот…Я помню, как село гудело,Как к площади спешил народ…»9 июля
Воскресенье
Какой ужас! Два дня назад повесилась жившая у Клееманна русская эмигрантка – та самая старуха-прачка с постоянно красными, обветренными руками и с таким неприветливым, угрюмым, даже злым взглядом.
Представляю, как страшно теперь Гале находиться ночами рядом с пустующей каморкой висельницы. Вдвойне страшно еще и потому, что она же, Галя, первая и обнаружила ее – висящую перед своей дверью, с криво съехавшим на лоб платком, с вывалившимся наружу сизым языком. Ужас!"
"В то утро старуха-эмигрантка долго не спускалась вниз, где ее ждала обычная работа – груда намыленного в корыте хозяйского белья, а также узел снятых Галей со столиков бара салфеток и полотенец.
Слегка встревоженная фрау Клееманн – ведь до этого дня прачка никогда не болела и всегда своевременно вставала к своему корыту – послала Галю наверх узнать, в чем дело? Та подошла к двери, тихонько стукнула – ответа никакого. Тогда Галя нажала ручку. Дверь приоткрылась, и перед ее глазами вдруг возникли две покачивающиеся ноги в серых, сплошь заштопанных чулках. Один чулок почти совсем сполз, обнажив старческую с ороговевшей, растрескавшейся кожей пятку.
– Вот эта желтая, сплошь в темных трещинах пятка теперь так и стоит у меня постоянно в глазах, – поеживаясь, словно от озноба, говорит Галя. – Господи, мне стыдно сейчас сказать, что я не любила эту старуху. Наверное, поэтому так тошно на душе и так страшно. Хоть бы поскорей кто-нибудь поселился в ее комнате.
Отчего русская эмигрантка ушла из жизни – остается загадкой.
