Его ботинки и низы брюк были сплошь в вязкой грязи.
– Посмотри, – сказала я. – Теперь ты получишь взбучку от Катарины и синьоры Амалии.
Он понял, беспечно махнул рукой: «А-а, все равно. Ганц игаль. – Потом наклонился к Вольфу. – Какая кароший хунд!»"
"Но Вольф внезапно свирепо оскалился на него, и Джованни тотчас проворно отскочил в сторону. Возле леса я отстегнула поводок от ошейника, и Волк, горячо лизнув меня в нос, стремглав скрылся в густо зеленеющей чаще, подняв при этом вокруг долго не смолкавший птичий переполох.
Я дала свободу псу, и он, запыхавшийся, счастливый, то гонялся по полям и по лесу, то принимался носиться с Нинкой наперегонки вдоль межи. Мы с Джованни в это время прогуливались по залитой солнцем лесной опушке. Между нами происходил разговор, который, наверное, немало озадачил бы и поверг в изумление любого непосвященного слушателя взволнованной мешаниной из итало-польско-русско-немецких слов, сопровождаемой энергичными жестами, взмахами рук. Но в общем-то, этот разговор оставил у меня не совсем приятное, тревожно-досадливое чувство, показался совсем зряшным, ненужным, потому что он снова в какой-то мере посягал на мою желанную свободу.
Боюсь, что и вызвавшему этот разговор итальянскому парню он тоже ни веселья, ни радости не доставил.
Впрочем, что говорил Джованни и что я ему отвечала, я постаралась выразить в стихотворении, которое и сочиняла до позднего вечера, уединившись в своей кладовке. Вот оно:
Под чужим, неласковым небомРасцвела голубая сирень.Что ты ходишь за мною следом,Как большая, упрямая тень?Не ходи ты за мной, не надо,Слов красивых не говори,И не трать на меня эти взгляды,И цветы ты мне не дари.
Ты хороший, я знаю, я вижу,Только лучше тебе отойти.Правдой я тебя не обижу —Нам с тобою не по пути.Говоришь мне о звездах, о море,О чужой прекрасной стране.Ну а мне вспоминаются зориНа далекой, родной стороне.Не имею я против тоже,Что Неаполь – это сказочный рай.Только сердцу милей и дорожеМой далекий, истерзанный край.Не мрачней, не вздыхай бесконечноИ признаньем меня не неволь.
Как поймешь ты, южанин беспечный,Всю тоску мою, горечь и боль?Как поймешь ты, что в жизни жестокойНе могу я Отчизну забытьИ что только любовь к ней, к далекой,Помогает сейчас мне жить.Ты спросил, может, друг виною?Может, кто-то уж есть другой?Нет. Пока друга нет со мною,Но, я знаю, будет такой.Верю я, что, минуя сроки,Оживут мои робкие грезы,И придет он – жданный, далекий,Постоит у знакомой березы.Сероглазый ли, чернобровый —Я сама не знаю какой.
