А здесь… Для махрового нациста Адольфа-второго Международный праздник 1 Мая, как говорится, «до фени», и сегодня мы работаем – сеем ячмень. Леонид, изредка покрикивая на бодро вышагивающих лошадей, одной рукой придерживает ременные вожжи, другой ухватился за торчащую сбоку машины металлическую рукоятку. Я поглядываю время от времени на струящееся по желобкам зерно, торопливо марширую, как Мопс за «херром»[23], сзади. С утра Шмидт заявил, что, если мы успеем управиться с севом до обеда, он, так уж и быть, милостиво предоставит нам остальные часы для празднования «товарищеской солидарности, единения и братства трудящихся всех стран».
Словом, поиздевался всласть.
От роя нахлынувших воспоминаний хотелось плакать, и я, чтобы отвлечься, попробовала было петь. Затянула во все горло «Москву первомайскую», за нею – популярную до войны «Ой, ты, поле, широкое поле». Но от последних слов – «Ой, ты, волюшка, вольная воля, в целом мире такой не сыскать» – сильно запершило в горле, еще больше захотелось плакать, и я прервала песню на полуслове.
Ходили молча. Только Лешка каждый раз в конце поля, а порой и на середине, когда, несмотря на все его усилия, сеялку круто вело на поворотах либо на случайных ухабах, а стальная рукоятка рычага, дергаясь, грозила Леониду заехать в нос или выбить зубы, держал длинную, очень эмоциональную речь, в которой перебирал по очереди все шмидтово семейство, а заодно и изобретателя этой машины.
До обеда мы, конечно, не успели закончить сев, управились только к двум часам пополудни.
Дома быстренько привели себя в порядок, переоделись, наскоро перекусили, и я принялась ждать Роберта. Вчера он предупредил меня, при этом как-то уж слишком торжественно, что придет к нам во второй половине дня, просил, чтобы я никуда не уходила.
2 мая
Вторник
Роберт явился около половины пятого. Быстро промелькнул мимо окон в «парадном» степановом костюме, с огромным, наляпанным на груди «ОСТом», в надвинутой низко на глаза какой-то клетчатой «чапке». В этой цивильной одежде, с обведенными чернотой, словно подсурьмленными веками (вчера англичане тоже работали до обеда – вывозили от железнодорожной станции уголь – вот черная угольная пыль и въелась в кожу), – он казался как-то проще и в то же время, что ли, более чужим, отдаленным.
После ужина мы остались с ним в кухне, так как он предупредил меня – и опять с какой-то непонятной, торжественно-загадочной интонацией в голосе – о том, что намерен вести со мной продолжительную беседу.
