Он, Маковский, умаявшись дневной работой, обычно спит крепко, случается, не всегда слышит ее шаги, шорох. А когда просыпается и видит, что фрау Эльзы рядом нет, кидается искать ее, бегает в страшном расстройстве и в смятении по дорогам от поместья к поместью. А однажды, уже вконец отчаявшись от долгих бесплодных поисков, он нашел свою Эльзхен на железнодорожной станции в Грозз-Кребсе. Она сидела в абсолютной темноте, в одиночестве на скамье, озябшая, полураздетая, а завидев его, стала плакать, громко кричать, что он не любит ее мальчика, а потому не дает ей уехать к нему, в страшную Россию.
"
"– Вот так мы и живем, – понуро закончил свой рассказ Маковский. – Боюсь, как бы в одну из таких ночей фрау Эльза не сгинула навеки… Уж хоть бы скорей окончилась эта проклятая война. Хоть бы скорей, что ли, пришли сюда русские, – по крайней мере, тогда наступила бы ясность и можно было бы что-то узнать о пропавших в водовороте войны людях.
– Фрау Эльза, вероятно, страшится того, что ее сын попал к русским в плен, – сказала я, расстроенная рассказом Маковского. – Так вы, пожалуйста, растолкуйте ей, что это как раз самый лучший вариант из всех возможных. По крайней мере, он останется жить, если, конечно, не ранен смертельно.
Внушите ей, что русские не звери и не фашисты, они не способны добить лежачего… А то придите как-нибудь с фрау Эльзой еще раз к нам – мы постараемся успокоить ее в этом плане.
– Спасибо тебе, фрейляйн, – дрогнувшим голосом произнес Маковский и, достав из кармана большой клетчатый платок, трубно высморкался в него. – Я непременно приведу к вам Эльзхен. Я всегда знал, что у тебя доброе сердце.
На этом мы расстались. Маковский, взгромоздившись на велосипед, вихляя, неторопливо продолжил свой путь, мы же свернули налево.
Люся, принаряженная, свежая, уже ждала нас. На этот раз фрау Бергманн расщедрилась. На столе, кроме обычных тонюсеньких бутербродов с яблочным повидлом, стояла еще и тарелка с немецким кухоном – запеченным сдобным тестом с «цуккером-муккером» поверху.
