Безответно пугаюсь и кутаясь в халат выскакиваю в коридор.
— Что?
— Надежда Николаевна, там женщина. Говорит, к вам.
Ничего не понимаю. Что за женщина?
— Пьяная очень. Совсем пьяная. И плачет…
Час от часу не легче! И как какая-то пьяная баба попала на охраняемую территорию нашего поселка, а потом убедила Славу поднять меня с постели? Когда вижу ее, понимаю — эта могла. Александр Петрович — он же Шурик Сенцов — подметил совершенно верно: Любка умеет быть исключительно убедительной, когда ей это надо. Сидит на ступеньке крыльца в позе сестрицы Аленушки, подперев рыжую растрепанную голову ладошкой.
— Любань? Ты что это?
Косит на меня совершенно пьяным глазом и только рукой отмахивается. Нос красный, веки вспухли, щеки мокрые. И правда ревет. Любка? И опять ревет? Это что ж такое приключиться-то должно было?
— Вставай давай. Всю гинекологию с акушерством на камне сидя застудишь.
— А не нужны они мне больше.
Всхлипывает как-то особенно жалостливо, но все-таки послушно встает и даже идет следом за мной в дом.
Втаскиваю ее на кухню. Совершенно очевидно, что ее надо отпаивать. Чаем. Или хотя бы просто водой из под крана. А то завтра умрет. И с чего так набралась-то? Я ее такой не видела уже… Чтоб не соврать… Да лет пятнадцать, наверно. С того самого момента, как ее любимый Вовка погиб.
И вот теперь она снова ревет белугой и разит от нее, как от ведра с дешевым самогоном. То есть я точно не знаю, как пахнет ведро самогона, но предполагаю, что именно так. Завариваю чай, наливаю в самую большую кружку, которая есть в доме.
— Пей. И рассказывай.
— С сахаром?
— Ты ж не пьешь с сахаром.
— Теперь пью. Теперь мне плевать!"
"Пододвигает к себе сахарницу и начинает методично перекладывать сахар из нее себе в чашку. В какой-то момент просто убираю сахарницу со стола. Любка провожает ее рассеянным взглядом и начинает ворочать расплывшийся и ставший коричневым сахар у себя в кружке. Даже смотреть на это приторно. Отбираю и кружку. Переливаю часть состряпанного Любкой сиропа в другую чашку, подливаю заварки и кипятку и снова ставлю перед подругой.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, сказала! И уже просвети меня, наконец, из-за чего ты такая расписная-то?
— Из-за того, что жирная дура.
— Я?!!
Смотрит удивленно.
— Ты-то тут при чем? Я!
— Ты?!!
— Женька сказал, что я жи-и-ирная дура-а-а-а…
Уголки ее рта неудержимо ползут вниз, и она снова принимается реветь. Так. Теперь хоть что-то понятно.
— Ты что, бросила его?
— Не бросала я его.
