А родители поняли, что-то с девкой не так – на каникулы не приезжает, – и дед рванул в город, в Воронеж. Пришел в училище, а там разводят руками: ушла, документы забрала, где есть, не знаем! Хорошо, одна девочка его в коридоре поймала и шепнула про дочкино положение. Дед аж взвился: как так? Как нам не сообщили? Как позволили беременной девке на улицу? Как адреса нет? Словом, разнес их в пух и прах, до районо добрался, уж получили в этом училище по заслугам. А маму он искал долго, три дня, весь город обошел. Хорошо, что провинция, Воронеж.
А если б она в столицу уехала? Нашел и выдохнул. Сел на табуретку и заплакал: «Что же ты, дочка? Или мы тебе враги?» Он плачет, мама ревет. А пузо уже на носу. В общем, забрал ее дед домой. Маруся расплакалась, но дочку обняла.
Отмыли ее в баньке, накормили и спать уложили. Всю ночь мама плакала, теперь уже от счастья, что дома и что скрываться и врать больше не надо. Ну и в срок появилась я. Ох, как же меня дед с бабкой любили. Спала я в их комнате, даже на ночь маме меня не отдавали.
Если плакала, именно дед носил меня на руках. Тетешкался, играл, даже кормил. Говорил, что только с моим рождением дом ожил и они пришли в себя. Называл меня Радочкой – от слова «радость». Не Валей, не Валюшкой, а Радочкой. Детство у меня было счастливое, теплое. Но до поры. Пока мама моя не сбежала в город. Написала записку: «Простите, мои родные, и не держите зла! Не могу я здесь, задыхаюсь! Хочу в город, учиться. Хочу профессию получить и судьбу свою женскую устроить.
А здесь, в деревне, этого не случится. За Валю я спокойна – с вами ей будет лучше, чем со мной». Ну и опять «простите» и «буду писать».
Дед с бабкой погоревали и успокоились. «Слава богу, Радочку нашу не забрала!» – приговаривал дед.
Так и стала я жить с дедом и бабулькой, без отца и мамы. Но плохо мне не было, нет! Хотя по маме, конечно, тосковала. Летом и речка, и лес, куда мы с ребятней бегали. Зимой санки и лыжи. Дед у школы горку заливал – высокую, метра в три. Но зимой дни короткие, на улице не задержишься.
Да и холодно. Зимой мы с ним читали. Вернее, читала я, вслух – дед был уже почти слепой. Сядем все трое за столом после ужина, зажжем лампу с зеленым абажуром – ту, что у тебя в горенке стоит. Маруся больше всех любила Диккенса – страшно, а слушает. Глаза с блюдца, дышит часто, но руками машет – давай дальше! Дед говорил, что она все понимает. Я, конечно, читала медленно, по складам – чтобы Марусеньке было понятнее по губам различать.
