– Вы, Римма Феликсовна, как заправский грешник, который попросту пытается купить себе индульгенцию, чтобы начать жизнь с белого листа…
Мои слова явно задели ее: это было видно по побелевшему лицу, по сжатым челюстям. И все же она стерпела это. Невиданная вещь для той Риммы Феликсовны, какой я ее всегда знала.
Может, люди и в самом деле меняются?
– Я это заслужила, – произнесла она после паузы. – И я это принимаю. Но, Оля, пожалуйста…
Ее тон сделался просительным, в нем ясно сквозило отчаяние.
– Не ставь точку. Я знаю, что Глеб натворил всякого… но это ведь не его вина – моя.
С самого начала. Я так…
Ее голос вдруг сорвался, словно под действием нежданных эмоций, и она резко глотнула воздуха, пытаясь вернуть себе былое спокойствие.
– Я так ждала его, моего мальчика, – продолжила наконец, но губы ее все равно дрожали, выдавая слабость. – Столько неудачных попыток, столько боли, столько слез, столько страхов… Он для меня всем миром стал, понимаешь, Оля? А уж когда его отец умер… любовь к сыну приобрела вселенские масштабы.
Я слишком пеклась о нем, потому что он – все, что у меня было. Я поступала неправильно, воспитала не так – но это не со зла. От любви. Просто не могла по-другому.
У меня не поднялся язык осудить ее или даже прервать эту исповедь. Она, наверно, была права. В том, что мы не знаем, как там – на месте другого человека.
– Я настолько жила Глебом, что, по сути, у меня не осталось своей собственной жизни. Поэтому я жила его жизнью… вмешивалась в нее, диктовала, как лучше…
Она жадно глотнула внезапно иссякший в легких воздух и решительно продолжила:
– Все его грехи – это прежде всего мои грехи.
Суди меня, ненавидь меня, но, пожалуйста… попытайся его понять. Он ведь неплохой человек, ты сама знаешь. Ты же разглядела в нем что-то, раз вышла за него замуж…
Перед глазами встал Глеб: такой, каким я его встретила впервые. Такой, в какого безоглядно влюбилась…
Горечь и тоска зашевелились внутри, но я не могла позволить этим чувствам диктовать мне, что делать. Они были чертовски плохими советчиками в подобной ситуации.
– Отдам вам должное, Римма Феликсовна, – ответила свекрови, подавив непрошеные эмоции. – Вы действительно постарались на славу. Но и Глебу уже не пять лет – к сорока годам пора бы уже нести ответственность за свои поступки и жить собственной головой."
"Сказав это, я поднялась со скамейки и отыскала глазами сына в компании других детей.
– Я не могу сказать, что прощаю вас, – проговорила размеренно, – но и ненависти у меня нет.
