— Да как ты…
— Вали, Викуша… и донеси до своего ублюдка, что больничка — это так, намёки… и что лучше бы им внять. Так оно… проще будет. Для всех.
Викуша и уходит.
А я пытаюсь вернуться. Туда. К Савке. И не отпускает беспокойство, страх, что эту его тоску словами не отгонишь, и что она Савку сожрёт, что ничего-то я не сделаю…
…мы поём. Голос у Савки тоненький и нервный, но он старается. И я выдыхаю. Живой. Целый. Вон выводит старательно «Боже, царя храни», как и все-то, кого батюшка Афанасий отобрал для хора и ежегодного выступления.
Каким чудом в число их мы с Савкой угодили, не знаю.
Но поём.
Савка цел. Вроде спокоен. Даже радостен, хотя не понять с чего.
— Стараемся, отроки, стараемся.
Сегодня батюшка Афанасий не в рясе, но в коричневых портах и такой же рубахе. На поясе висит сумка с инструментом, да и выглядит он как-то слишком уж непривычно.
— Метелька, поганец, если думаешь, что не слышу, как ты пищишь и не вижу, что фиги крутишь, ошибаешься! — он грозит кулаком, в котором молоток зажат.
— От же ж придумали… поездку… поздравительную…
Он ворчит и ходит по классу, выглядывая неправильности.
А мы поём.
Про «Боже, царя храни».
Стараемся.
Выходит так себе, потому как поём громко, но не всегда вместе. Кто-то спешит, кто-то тянет, и в итоге внятная песня превращается в этакое многоголосое мычание.
— Хватит… не доводите до греха, — батюшка Афанасий прерывает пение. А мы выдыхаем, причём не только мы с Савкой.
— Давно? — спрашиваю шёпотом, хотя меня, кроме него, никто не слышит.
— Второй час как… и день тоже второй. Намедни Евдокия Путятична из города вернулась. Сказала, что к нам приедет государева сестра, с визитом и подарками.
Понятно. И срочно понадобилось эту самую сестру впечатлить.
— Значится, так… — суровый вздор батюшки Афанасия скользит по сомкнутым рядам. — Завтра чтоб вели себя, как подобает чадам достойным… чтоб никто не смел баловаться!
Кто-то в сомкнутых рядах хрюкнул, а с другой стороны отозвались кошачьим истошным мявом.
— Чтоб вас… — батюшка Афанасий устало на парту опёрся. — Не отроки, а наказание Господне. Будь моя воля, я б вас всех в церкви и оставил. Запер, чтоб молились за здоровье Государя нашего, да Евдокия Путятична добрая. Но не хотите так, то иначе подумайте. Явится вот Ея Высочество. С дамами придворными, со свитою всякою разною. И что она увидит?
Молчание.
— Ваши неблагостные рожи и наглость, которая, конечно, её не оскорбит.
— Почему? — пискнул кто-то.
