Это вовсе счастье, что скит тот наособицу стоял и они чужаков не привечали, сами предпочитая в Кедровое являться. А будь там Охотник толковый, может, и сообразил бы… почуял… вы, говорят, способны чуять, когда ткань мироздания истончается крепко.
— Не знаю. Я пока только вижу… и то слабо, — честно ответил Савка.
А я задумался.
То, что твари — не плод чужого воображения, понятно. И что опасность они представляют реальную, тоже. При том, что, чую, обычное оружие их не возьмёт, иначе решили бы проблему просто, снарядивши пару рот особым оружием, с теми же серебряными пулями.
Значит…
Не знаю пока, что это значит.
— Это пока. Любой дар нуждается в освоении. И тренировке. Чем старше ты будешь становиться, чем старательней заниматься, тем более сильным ты станешь.
И говорит же, гад такой, со всею серьёзностью, без тени снисходительности или вот этой плохо скрытой насмешечки, которую взрослые часто за маской серьёзности скрывают. И Савка преисполняется уверенности, что он будет стараться.
Очень.
И станет великим Охотником.
Я привычно молчу.
— Так что, отрок, всё в твоих руках, — произнёс Михаил Иванович.
— Я… я… — Савку распирало от желания сделать что-нибудь такое, героическое, чтобы поразить нового друга. А ведь он в самом деле полагал этого дознавателя другом.
Или почти.
Кажется, жизнь у парня была не только тихой, но и очень одинокой, если он от пары ласковых слов растаять готов.
— Ты поправишься, — Михаил Иванович говорил это с убеждённостью. — И вернёшься в класс.
Будешь учиться…
— Я останусь тут?
— Тут плохо?
Савка замолчал, не зная, что сказать. Врать не хотелось. А говорить правду ему казалось на диво неудобным. Но дознаватель и сам всё понял.
— Понимаю… тут и близко не дом. И по матушке скучаешь?
Савка мотнул головой.
— Это нормально. И правильно. И даже хорошо. Раз болит душа, значит, живая она. И в натуре человеческой желать… всякого. Ты вот семьи желаешь.
— Я им не нужен.
— Им — нет, но кому другому и сгодишься. Охотников немного.
Куда меньше, чем надобно.
— Я слепой.
— Вот… лукавство — тоже грех, — он погрозил пальцем. — Ты-то видишь. Пусть иначе, чем обычные люди, но и вовсе слепым тебя назвать не выйдет.
Савка опять подавил вздох и, преодолевши робость, поинтересовался:
— А могу я с вами?
— В монастырь?
— А хоть бы и в монастырь! Я… я тоже буду служить Священному Синоду!
Бестолочь.
Хотя… ребёнок же."
"— Не выйдет, — Михаил Иванович отозвался, считай, сразу.
